По руслам высохших рек

      Расплата за спокойные ночи не заставила себя ждать. Уже неделю уроды в костюмах не появлялись на пороге у Михаила. Было наивно верить, что они оставят его в покое. Три громких удара в дверь, их можно узнать из тысячи. Подонки, снова понадобилось свежее мясо. Он не знал, что страшнее: пройтись под лучами солнца, сжигающего всё, до чего способно дотянуться, или же попасть в лапы жёлтых.       Ходило множество слухов о лагерях, сам Менгеле позавидовал бы фантазии яйцеголовых с исследовательских станций.       Стук настойчиво повторялся. Михаил поднял ружьё и посмотрел в глазок. Память его не подвела, за мутным стеклом стояли две знакомые фигуры в противогазах. Ключ со щелчком повернулся в замке и дверь приоткрылась.       — Добрый вечер. Просим предоставить Анну Высоцкую для тестирования, — голос из-под противогаза звучал уставшим, будто самому говорившему не нравилась его работа. Сквозь защитные линзы была видна часть полноватого лица.       — Девочку? Какого чёрта! Она не гость, уже месяц тут, никаких признаков нет. — Михаил не ожидал, что голос будет звучать так жалко. Скрыть отчаяние не удалось. Только не она... Последняя частичка, что осталась от его покойного друга.       — Строго по протоколу. Все, кто подвергся нападению, должны пройти обследование в медицинском лагере. Сам знаешь, за сопротивление — враг народа, потом пуля в лоб, и это ещё при лучшем раскладе, — мужчина повторил заученный текст, слова отлетали быстро и чётко. Оставалось только гадать, сколько раз за ночь он повторял это каждому встречному бедолаге. Только по пустым глазам было видно, как осточертело ходить от дома к дому. Но рука офицера предупреждающе легла на автомат.       — Да что вы за сборище ублюдков? Она ребёнок! Вы сами знаете, что там творится! Осмотрите её здесь, нужно — позовите врача, только не забирайте... — из домовладельца вырвался глухой крик, и из гостиной выглянуло удивлённое лицо Есенина. Он не ожидал такого от Михаила. Тот показал себя человеком уравновешенным и спокойным, каждый раз нехотя позволял забрать несколько людей, только тихо бормотал проклятия под нос и то, когда не слышат. Но сейчас раскрасневшийся, потный, он выкрикивал оскорбления в адрес офицеров. До добра это точно не доведёт... Долговязый подошёл к другу и положил руку ему на плечо.       — Позволь им сделать свою работу. — Есенин прекрасно осознавал, чем заканчиваются стычки с КЧС: перепалка в один момент может превратиться в побоище. Никто не будет разбирать, кто прав, а кто нет. Приедет отряд и расставит всех у стенки. — Не наделай глупостей.       — Артём, они пришли за Аней! — Михаила трясло. Но всё же он отступил и пропустил офицера вглубь дома. Напарник остался ждать на крыльце. Всё же лучше держать язык за зубами. Есенин горько вздохнул: всё гораздо хуже, чем он представлял, но ободряюще похлопал приятеля по спине. Он понимал: отдать безымянного бродягу гораздо легче, чем знакомую девчушку, тем более за которой приглядывал с пелёнок. Как тут сравнивать...       Из мыслей вырвал тонкий, режущий уши крик. И правда, сборище ублюдков... Из комнаты вышел полный мужчина, волоча за собой ребёнка. Маленькие кулачки били в воздухе, но он с таким же отстранённым, даже слегка грустным лицом молча тянул за предплечье.       — Дядя Миииша! Я хочу домой! Нет! Больно! — Девочка вопила, упиралась ногами в пол, пыталась остановить, но силы были неравными.       — Аня, ты... Ты скоро будешь дома. Они только посмотрят. — Михаил пытался утешить, сделать вид, что поступает правильно. Может, это действительно необходимая жертва ради других, ради мира в его доме? Но чувство абсолютной неправильности, как гость, впилось зубами в его горло и с каждым вдохом сильнее сдавливало челюсти.       Пара шагов — и они на крыльце. Напарник закинул автомат на плечо, буркнул что-то неразборчивое и направился к фургону.       Михаил сдался, руки расслабились, и ружьё чуть не выскользнуло из пальцев.       Такой же беспомощный, бесполезный. Даже обещания ничего не значат для тебя? Плывёшь по течению, сам превратил свою жизнь в помойку и плачешься незнакомцам о печальной участи, так и не понял, что ты хозяин своей жизни. Добровольно подставил шею под гильотину, которую сам же и возвёл. Какая ирония... Чувство вины росло и душило. Впервые за месяцы ада Михаил заплакал, тяжесть стала невыносимой. Сквозь помутневший, расфокусированный взгляд он увидел, как обернулась Аня и закричала в последний раз:       — Дядя Миша!       Руки домовладельца действовали по собственной, не зависящей от него воле, они вцепились в ружьё. Есенин не успел ничего сделать. Сморгнув слёзы, он прицелился и выстрелил. Пуля прилетела точно в затылок, пробила голову и оставила небольшую дыру в двери белого уазика. Брызги крови разлетелись по капоту, окрасили жёлтый костюм и приземлились тяжёлыми каплями на стекло маски молодого помощника. Тело опустилось коленями на мёртвую траву, а после всем весом обрушилось на ребёнка. Та тихо пискнула, когда масса прижала её к земле.       Напарник на секунду замер, затем резко сорвал с плеча автомат, уже было поздно, несколько пуль ворвалось в его плоть, и тьма накрыла его.       Есенин с ужасом посмотрел на Михаила.       — Что ты, блядь, наделал! — Уверенность ушла за секунды, когда он понял, что натворил. С крыльца открылась невообразимая картина: два мёртвых тела, одно придавило ребёнка, а уазик продолжал тарахтеть на разбитой дороге.       Рассвет разрезал горизонт на бледно-розовые лоскуты; когда-то это показалось бы ему прекрасным, но сейчас — не красота, нет, только опасное предупреждение о начале нового дня. Становилось жарче, и воздух густел, становился тяжёлым и плотным. Оставалось совсем мало времени.       Двое мужчин спустились с крыльца, сухая трава шуршала под ногами, холодный пот ручейками стекал по спинам при движении. Шум, помехи и искажённые голоса с коротким интервалом доносились из кармана мертвеца — рация... Штаб слышал всё. Ужас погрузил пальцы в брюшину, резким движением разрывая кишки.       — Они услышали, они придут... — Михаил повторял свою мантру снова и снова, пока Есенин прижимал трясущегося, до смерти напуганного ребёнка к своей груди.       Все твои попытки помочь обречены, ты привёл их в могилу. Голос наплевал и насмехался. Но сейчас Михаил не спорил. Есенин говорил что-то, но в ушах звенело, слова были лишь отдалённым звуком в туннеле. Треск рации в ушах смешался с голосами и грохотом двигателя, сюрреалистичный симбиоз захватил его сознание. Красные капли падали с почерневших стебельков. И в последний раз поток собрался, чтобы родить одну-единственную мысль — им всем конец.