По руслам высохших рек

      Кап.       Кап.       Кап…       Крупные капли падали на бетон, эхом отражались от стен. Звук вторил собственному сердцу Есенина, глухо отдавал в виски, в сведённые челюсти, в каждый ноющий сустав, выворачиваемый весом Леонида. Артём тащил солдата, как мешок с мокрым цементом, ноги начинали заплетаться от усталости, а его груз только больше обмякал, тяжелея с каждым шагом. Пот струйкой затекал в глаза, и он вытер их рукавом, синяк на веке ныл от касаний.       Впереди, в полумраке тоннеля, покачивалась серая, местами перепачканная красным спина. От этого зрелища кислота поднималась выше по горлу. И Есенин отвернулся.       Бледный нёс Михаила легко, небрежно придавив к рёбрам, как ребёнка. Рука Миши свисала и покачивалась при каждом шаге, и сочившаяся из раны кровь ручейком стекала вниз по пальцам. Капли тянулись дорожкой от самого входа. Капли казались совершенно чёрными в тусклом свете потолочных ламп, таких мощных на вид, но слабо светящих унылым белым светом.       Мозг отказывался сложить картинку — дурной сон, ей-богу. Он не мог заставить себя поверить, что они выбрались. Но сейчас… Если сейчас оставить как есть, то хана Мише… и им всем следом.       — Живой? — сипло выдавил Артём. Ответом послужило лишь невнятное бульканье у его уха. — Эй! Не смей отключаться! Туда все успеем, держись.       Но его вопрос был обращён не к солдату. Он упирался взглядом в существо, в покачивание этих широких, неповоротливых на вид плеч.       «Как на прогулке идёт, блядь, и плевать ему».       Мысль ударила под дых. А ведь действительно плевать, что Михаил пустеет, как чёртов бидон с дыркой на дне прямо у него на руках.       Кап.       Кап.       Кап.       Кап...       Пятна становились ближе друг к другу, ритм начинал ускоряться — сердце долго не протянет.       Артём споткнулся, едва не выронил Леонида на твёрдый пол. Прямо сейчас он видит это и ничего не делает... Его друг медленно умирает прямо у него на глазах, а этот урод даже не обернётся! Голова Михаила немного опрокинулась, и Есенин сумел разглядеть его лицо: он не выглядел испуганным или больным, привычные заломы на лбу разгладились. Казался даже… умиротворённым? От этого зрелища стало совсем не по себе, колени немного ослабели.       «Нет… Так просто к святым отцам ты не отправишься».       — Стой! — хрип вырвался из пересохшего горла, окончательно сорвав связки. — Стой, тварь! Слышишь?!       Силуэт впереди не дрогнул, так же размеренно продолжал шагать.       — Он же кровью истечёт! — уже орал Есенин, и его дикий надломленный голос отскакивал от стен тоннеля, возвращаясь к нему его же словами. — Артерию ему пережми, вену! Не важно, блядь! Руку!       И тогда Бледный остановился.       Замер, совершенно не двигаясь. Повисла тишина, только прерывистые хрипы Леонида нарушали её. Гость медленно склонил голову. Он посмотрел на свою руку, сжимающую хрупкое человеческое тело, на изуродованную кисть, из которой разливалась кровь. Что-то в его мозгах щёлкнуло.       И длинные чёрные пальцы с тонкими, как проволока, венами сдвинулись ровно настолько, чтобы впиться в предплечье Михаила выше раны. Раздался приглушённый хруст связок, и водитель в его руках, даже в беспамятстве, вздрогнул и издал короткий, захлёбывающийся стон. Кровь из раны тут же ударила слабее.       Бледный выпрямился и двинулся дальше, не оглядываясь на мужчин. Красная дорожка за ним почти исчезла.       Артём стоял, забыв, как дышать, всё ещё вцепившись в Леонида. В ушах звенело. Чудовище чуть не сломало руку его другу, выполняя его же просьбу.       — Пойдём. — Он взвалил на спину солдата и, стараясь не обращать внимание на больную поясницу, похромал к виднеющемуся за поворотом выходу вслед за серой фигурой.       «Начали новую жизнь, так начали, блядь».

***

      Холодно… Было так холодно…       Миша жался к груди отца в поисках тепла, пряча закоченевшие пальцы в промокших варежках. Сотни иголок кололи подушечки. Он приник лицом к вонючему засаленному овечьему меху тулупа. Запах отца успокаивал: знакомая смесь махорки, самогона и пороха — единственное родное, что ещё осталось в этом мире. Хруст снега под валенками, мягкое поскрипывание ремня отцовского ружья на плече усыпляли, моргая, он почти проваливался в сон.       — Молодец, Миханька. — Большая грубая рука потянулась к фляге на поясе, раздвигая пушистые тушки подстреленных зайцев. — Теперь ты мужик. На, попей, легче станет.       Ледяное горлышко прижали к его губам. Жидкость обожгла язык и гортань, огнём прокатилась по пищеводу. Миша выплюнул, закашлялся, слёзы выступили на глазах. Горло драло как наждачкой.       Отец усмехнулся, и его затрясло от колыханий его живота.       — Привыкай, сынок. — Он одним долгим глотком осушил флягу до дна. — Вот он, твой главный союзник по жизни. Друзья, бабы — все пиздёжники. А когда плохо, бутылка всегда под рукой.       Миша, не в силах больше бороться со сном, закрыл глаза. Мир уплывал в тёплой пьяной карусели под мирный хруст снега.       Михаил дёрнулся, его укачивало. Острая боль разливалась от раздробленной ладони до сдавленных рёбер. Его трясло как в лихорадке. Он дёрнулся в попытке освободиться, но клетка из костей и плоти сжалась.       Это был не отец.       Веки резко распахнулись. Овечий мех пропал, а щека упиралась в жёсткую кожу.       Лёгкий шум в голове нарастал, и перед тем, как снова впасть в сон, он понял:       Его нёс Бледный.

***

      Граница позади, а Лену продолжало колотить так, что карта почти выскальзывала из рук. В салоне стояла спёртая духота, что терпеть невозможно. И она раздражённо дёрнула ручку раз, другой, ни-чер-та — стеклоподъёмник сломан. Приплыли, окно не опускалось.       Они стояли на повороте, в нескольких сотнях метров от въезда в тоннель, где основная дорога сворачивает на узкую просёлочную. Фары погашены, двигатель тоже заглушили — иначе сейчас нельзя. Лена прищурилась, по ту сторону пыльного лобового стекла, вдали, прямо за пустырём мерцали огни. Может, склады? Жилая деревня? База?.. Неизвестность страшнее всего. Лучше залечь, не показываться, бережёного Бог бережёт. И она снова уставилась в карту.       В потёмках лабиринты дорог и названия посёлков расплывались в одну сплошную кашу. Их план найти глухую вымершую деревеньку до восхода трещал по швам. А Михаила всё не было…       «Если они сейчас не вернутся, нам придётся уехать одним…».       Вдова глянула на светлеющий горизонт на востоке, ночь уже не была глухой и чёрной, она посерела, сквозь дыры от пуль и щели тянуло жаром. Подкрадывались совершенно дурные мысли.       «Бросить их? А если мертвы?.. Если останемся, сгорим заживо в этой консервной банке».       В прошлый раз им повезло, машину отогнали в сарай, но сейчас… стоят посреди ничего, а с ними ребёнок. Сколько времени до рассвета? Час, два? Нужно найти укрытие. Она провела ладонью по лицу, чувствуя, как по коже скатывается грязь.       — Боже, я не могу. Это бред… — пробормотала себе под нос.       Вдова потянулась к замку зажигания, и неожиданно её схватили за локоть.

***

      Что-то грохотало, эхом разносилось среди сухих стволов. Он подорвался, быстро схватил сумку с пола и на бегу накинул жёлтую куртку, служившую ему подстилкой эти три дня. Спросонья сначала не понял, показалось, ловит глюки от голода. Но нет! За болотом действительно тарахтел двигатель! Значит, там дорога, люди, еда! Мужчина ногой распахнул дверь брошенной лачуги лесничего и перепрыгнул сгнившие ступеньки.       Звук не сдвигался, словно машина стояла, и он ускорился. Ветки цеплялись за рваную куртку, пытались удержать, втянуть обратно в чащу. Но беглец продирался через густой кустарник под треск сухостоя. Обрубленные стволы сгущались, и он цеплял носками ботинок проступающие из-под слоя влажной грязи корни, чуть не падал, но продолжал бежать до хрипа в лёгких.       Даже не пытался прикрыть лицо, только сильнее натянул капюшон и ниже наклонил голову в попытках защититься от хлёстких прутьев. Сгорбился, впившись пальцами в сумку, оберегая единственное, что вынес из лаборатории. Внутри твёрдое и холодное оборудование с запечатанными пробирками упиралось в живот.       От огромного болота почти ничего не осталось, да и само озеро Ороно пересохло за год. Но ноги вязли в жирной чавкавшей жиже, будто умирая, оно пыталось забрать его с собой.

***

      — Пусти! Что ты делаешь?! — Лена пыталась освободить руку, но Мэтью неожиданно дёрнул, и ключ с лязгом вылетел у неё из пальцев. — Верни!       В памяти снова всплыли автоматные очереди, пробивающие стенки их УАЗа как масло. Взгляд зацепился на дырку от пули в спинке сиденья. И всё из-за короткого металлического «Дзинь!»…       Она вывернулась на кресле, ногой оттолкнув грузина. Но Мэтью сразу накрыл связку тяжёлым кроссовком.       «Хитёр, жук».       — Михеил! Артем! — его голос был неожиданно низким и твёрдым, как кремень. Мэтью легко удержал её за плечи, и Лена в ужасе осознала, насколько он сильнее… — Нэт!       Он отпустил, лишь когда она перестала вырываться.       — Я не понимаю… — слова задрожали от бессилия. — Думаешь, я сама этого хочу? Я тоже жду! Но их до сих пор нет! Их скорее всего уже вообще нет! А мы сгорим здесь!       Мэтью сказал что-то, до красноты потерев переносицу. Открытой ладонью ткнул в сторону тоннеля и скрестил руки на груди. «Нет, будем ждать!» — кричала его поза и без слов.       — Но мы не можем больше…       — Тёть Лена, пожалуйста, давай подождём дядю Мишу! — с заднего кресла её дёрнули за кофту. Аня сунула растопыренные ладошки прямо перед лицом. — Вот десять! Папа так показывал. Давайте подождём вот столько! Ну пожа-а-алуйста!       «Господи, мы что, теперь даём решать вопросы жизни и смерти ребёнку?!»       И Лена слабо кивнула, сдавшись под суровым взглядом груина.       — Хорошо. — её голос дрогнул, и она посмотрела на часы на приборной панели. Зелёные цифры 4:47 светились в темноте. — Только десять минут, не больше!       — Ати! — девочка указала на часы, и грузин хмыкнул. И медленно, почти нехотя, поднял ключ с пола и, пристально глядя прямо в глаза Лене, положил связку на её раскрытую ладонь.

***

      Прошло 7 минут… Лена всматривалась в чёрный провал тоннеля, только прожектора на заборе слабо подсвечивали въезд. Она перебирала ключи в кармане, нащупывая каждый зубчик. Один от машины, другие — чёрт их знает. И резко отдёрнула палец, уколовшись о кончик.       Там, в темноте, что-то шевельнулось, и вдова приоткрыла дверь, стараясь лучше рассмотреть движение. Через муть стекла ничего не понятно. Лоб свело от напряжения. Показалось? Из переезда вынырнула светлая фигура и быстро направилась к ним, принимая очертания.       «Бледный…»       Пульс резко поднялся.       Но следом сознание, отставая на долю секунды, сложило остальную картину: в его руке безвольно свисало тело в жёлтом костюме. Внутри всё сжалось в ледяной ком.       «Не снова. Только не снова, как тогда со Стасом…»       Она сорвала аптечку со стены, и упаковки с бинтами, шприцами и ампулами с лёгким щёлканьем рассыпались по сиденью. Пальцы сами нащупали среди этого хаоса знакомые формы: плоскую бутыль хлоргексидина, пузырёк перекиси и, наконец, — чёрный жгут, свернутый в тугую спираль.       Мэтью, не дожидаясь просьб, уже молча распахнул уцелевшую заднюю дверь.       Бледный остановился в нескольких шагах от машины, и потом его хватка разжалась. Тело Михаила осело на сухую, потрескавшуюся землю с глухим стуком, даже не пытаясь смягчить падение. Весь левый рукав от плеча до кисти пропитался тёмной жидкостью.       — Нужен жгут! — крик Есенина разорвал ночную тишину. Он вывалился из темноты следом, волоча на спине Леонида. Лицо Артёма исказилось от усталости, чёрный круг под глазом был ярче фингала, оставленного Михаилом. — Рука! Выше запястья сдави, сейчас же, или он тут и окочурится!       Лена, не помня себя, бросилась к Михаилу, сжимая в кулаке резиновый ремень. Он был жив — глаза под полуопущенными веками закатились, но губы беззвучно шевелились. Кожа на лбу была ледяной и липкой.       — Вернулись… — Аня испуганно выглянула в открытую дверь.       — Не высовывайся! Сядь спереди! — Лена злобно рявкнула, сама от себя не ожидая такого. Но девочка послушно шмыгнула обратно.       Они втроём — Лена, Мэтью и Есенин — подхватили обмякшего Михаила и тут же затащили в кузов, уложив на пол. Пока Лена дрожащими руками нащупывала место выше раны, примеряя ремень, Есенин, хрипя, втащил за собой Леонида. Рухнул рядом, не в силах больше держаться на ногах.       И только когда оба конца жгута плотно затянули, связали, в ране зашипела белыми пузырьками перекись. Лена неумело перевязала ладонь, всяко лучше, чем ничего. Слабый лязг металла вызвал волну холода по спине.       И тогда все, как по команде, обернулись. И отпрянули дальше от входа. Мэтью потянулся к автомату, в последний момент одернул руку. Очень глупая идея. А Есенин подтянул Михаила ближе к стене, в попытке закрыть собой.       Бледный стоял у открытой двери, заполняя проём тенью. Он не смотрел на суету, не следил за их борьбой за жизнь товарища. Его взгляд был пуст, наклонив голову, он словно прислушивался к чему-то недостижимому для человеческого уха. Потом он медленно, без единого звука, шагнул внутрь.       Он вернулся в собственное убежище, вошёл, как хозяин. Сгорбился, всё задевая потолок головой, и устроился в самом дальнем углу от остальных, у сломанной двери. Свернулся в клубок серой плоти и костей, уткнувшись лбом в металл. Отгородился от всех стеной собственной спины, в которой постепенно затягивались чёрные дыры от пуль.       Он выполнил свою часть условия — люди были живы. Теперь их черёд платить.       Мэтью тихо прикрыл дверь, пока Лена, не отрывая взгляда от свернувшегося в углу гостя, нащупала ключ в кармане. Сев на водительское кресло, её отвлекли тихие всхлипы: Аня рыдала в колени.       — Солнышко, извини, что сорвалась. — Она хотела погладить ребёнка по голове, но девочка отстранилась, и Лена не стала настаивать. Найти укрытие было самой главной проблемой, плачущий ребёнок подождёт, да и нянькой она не была. Развернув карту, она поставила маленький красный крестик у первой попавшейся деревни, ближайшей к ним.       Машина, содрогаясь, тронулась с места ворча. Снова что-то мигало, но она не обращала внимания. Давила на газ, боясь встретиться взглядом в зеркале с тем, что свернулось в углу.       Красноватые стволы мелькали в свете их фар. Лена протёрла глаза, не веря. Может, она отключилась от усталости за рулём? Пока не свернули на узкую дорогу и пейзаж снова не сменился на привычные мёртвые равнины с торчащими истуканами высохших деревьев.

***

      В промежутках между веток пробивались лучи. Прут стеганул по щеке, когда он сделал последний рывок и с громким треском вылетел на залитую светом фар дорогу. Он встал, согнувшись, упёрся свободной рукой в колено и пытался заглатывать воздух, печень горела в правом боку под рёбрами.       — Руки наверх! Стоять! — щёлкнули затворы. Он замер, медленно поднимая ладони, сумка упала на землю. Возле зелёного «козлика» с брезентовым верхом копошились четверо в форме. Трое уже навели стволы, образовав треугольник. Четвёртый, судя по всему — старшина, лишь приподнял голову от колеса, в котором старательно закручивал болты.       «Так вот почему они здесь стояли…»       Старшина отряхнул руки, обтёр остатки мазута с пальцев об грязную тряпку и неспешно подошёл. Взгляд скользнул по жёлтой куртке, густые чёрные брови дёрнулись вверх.       — Кто такой?       — Тагаев Жан! Сборщик образцов на Илово, — он задыхался и слегка подтолкнул сумку ногой, привлекая внимание. — О-обвал тоннеля. Я… Всех накрыло. Я-я на поверхности был, за пробами послали, потом в лесу сторожку нашёл.       Солдат молчал, его взгляд метнулся к одному из солдат. Тот едва пошевелил указательным пальцем на спусковом крючке — «свой». Старшина смачно харкнул на асфальт.       — КЧС-ник, значит. — он почесал заросший щетиной подбородок.       — Вот. — Жан кивнул головой на сумку. — Всё, что успел захватить.       Дверь внедорожника приоткрылась, и седовласый старик в белом халате с трудом вылез из кабины, придерживаясь за дверь, пока не достал свою трость. И медленно похромал к старшине.       — Виктор Давидович! Вам не следует… — солдат пытался возражать, но врач только неодобрительно взглянул, пресекая протест.       — Я его осмотрю. Слыхал я про это «Илово»… Ничего хорошего там нет. — он подошёл вплотную к сборщику, и мурашки пробежали по спине, когда в левом глазу старика на него смотрело два зрачка под общей радужкой.       «Два зрачка… Он гость?»       Старик заметил его перепуганный взгляд и улыбнулся так, будто поймал на подозрении шаловливого мальчишку. — Поликория, нечего бояться. А тебя сейчас проверим. Куртку снимай, майку можешь оставить и садись на землю спиной ко мне, только волосы подбери.       Жан расстегнул молнию и заклёпки, затем аккуратно свернул куртку в рулон, оставив рядом с сумкой. И присел на сухой пыльный грунт, быстро закрутив спутанные волосы в гульку.       — Слегка наклони шею вперёд. Вот так. — мозолистые пальцы прощупали зону вдоль линии роста волос в поисках лимфоузлов и затем скользнули вниз вдоль заднего края мышцы, идущей к ключице. — Повернись и запрокинь голову назад.       Врач приподнял кончик носа большим пальцем вверх, хрящ немного хрустнул, и, подсвечивая каждую ноздрю маленьким фонариком, внимательно её рассмотрел.       — Чистый малец. — сухая венозная рука со старческими пятнами почти по-отцовски взъерошила волосы. — Поедешь с нами на базу.       — Что?.. А зубы, глаза… — Жан сидел на земле, чувствуя, как майка пропитывается потом. То, что сделал старик, совсем не похоже на их ежедневные проверки. Кто он вообще такой?       — Всё это хрень собачья — отмахнулся врач, уже повернувшись, и покачиваясь, пошёл к своему «козлику», постукивая тростью. — Всё, что нужно, я увидел. Садись в машину, расскажешь про своё Илово. Всё до последней детали.       Старшина молча поднял с земли его сумку с курткой и грубо швырнул их в открытый кузов.