Критерий разумности - 18

Уже ночь давно, полночь пробило, наверное, а я лежу на третьей полке и никак не могу в себя прийти. Баба Нюра в войну тоже всех потеряла и просто почувствовала, как мне плохо внутри. Мы уговорились, что после отпуска я к ней. Как она сказала, «если возвращаться будешь». Что-то почувствовала совершенно доселе незнакомая мне старушка. Но вот она меня по всему рынку протащила, еды купила и даже платок теплый пуховый, и всем рассказывала о том, что человеком надо быть! По-моему, у председателя будут неприятности, потому что я под конец просто разрыдалась и всё вывалила, а какой-то дядька сказал, что так поступать не по закону. И провожали меня чуть ли не всем рынком, отчего я плакала, да и сейчас… Поезд стучит колесами, а я плачу, ведь впервые мне показали мою нужность. Мне это необходимо, оказывается, как будто я снова потерянная девочка из страшного лагеря, до которой никому нет дела. Но баба Нюра мне вдруг словно открыла, что люди, настоящие, на свете еще остались, и потому я тихо плачу, посасывая корочку хлеба. Успокаивает меня это еще с тех времен. Утром оказывается, что еду я с военными. Офицеры отправляются в Москву, трое их. Седые они, орденоносцы, ну я им предлагаю все то, что мне баба Нюра с собой дала, меня благодарят. Веселые они, да только замечаю я в их глазах застарелую боль, такую же, как и моя. И они вдруг видят… — Ты тогда совсем маленькой была, — тихо произносит пожилой майор. — Откуда? Я понимаю, о чем он спрашивает, и, опустив голову, шепчу одно лишь слово, ожидая реакций, как в колхозе, но и они оказываются совсем другими. Пожилые дядьки меня обнимают. Вот как-то вдруг мягко обнимают за плечи, а я словно чувствую, будто не одна я. Откуда они понимают, что нет у меня никого? Как? Нет ответа на этот вопрос у меня, совсем нет. — Витька твой лагерь освобождал, — произносит товарищ майор. — Совсем зеленым младлеем он тогда был, история одна на него влияние оказала, да и на всех нас, когда он рассказывал. — Девчонка там была одна, — ой, а у этого погон небольшой, но эмблемы — щит с мечом. — Малышка совсем… Мы не знали тогда, что означает для них белый халат, а она вцепилась в меня и так плакала… Я опускаю голову, потому что узнаю его. Мне не хочется отвечать, но вот товарищ майор вдруг понимает. — Значит, это была ты, — негромко произносит он. — Тогда расскажи, как твоя жизнь сложилась. — Я… — сглотнув комок, начинаю свой рассказ. Меня очень внимательно слушают, переглядываются. Я-то понимаю, что эти офицеры непростые, потому что им же лет по сорок, а они в строю и едут в Москву, да и капитан госбезопасности — очень серьезное звание, на самом деле, а это значит, что они все трое необычные. И вот я рассказываю, доходя уже и до колхоза, хотя о нем мне рассказывать не хочется, но я все равно говорю. — Витя… — с угрозой, по-моему, произносит, кажется, подполковник. — А мотив? — сразу же реагирует капитан. — Ну сам посуди: третируют узницу, значит, хозяевам услужить хотят, — негромко произносит старший офицер. — Логично, — отвечает товарищ майор. — А сейчас куда едешь? — От людей подальше, — признаюсь я, пытаясь понять, что происходит. — Чтобы хоть недолго лес и никого… — Укатали Сивку, — понимающе кивает он. — Хорошо, у меня к тебе будет предложение. И вот теперь он мне рассказывает, что если мне мой колхоз надоел, а хочется побыть там, где нет или очень мало людей, то для меня будет предложение. Я, конечно же, соглашаюсь, потому что противоречить сотрудникам госбезопасности очень опасно, это все знают. Если они хотят мне почему-то помочь, то это хорошо, но что-то не верится мне. Не умею я людям доверять уже после того, что случилось со мной в жизни. Но я радостно улыбаюсь, хотя вдруг оказывается, что меня с вокзала повезут обмундировывать, чтобы я нигде не замерзла. Так мне говорит ставший улыбчивым товарищ капитан. Вот только имена и фамилии они свои не называют и смотрят так… Страшный в лагере так смотрел, когда выбирал кого-то из нас, вот такой же взгляд у старшего офицера. Могут ли они меня… Не знаю, что у них на уме, но мне важно просто подальше от людей оказаться, поэтому я сейчас на что угодно соглашусь. Мы в лагере за кусочек хлеба… — Тогда по прибытии сразу на Дзержинского, — кивает старший из них. — Там тебя приоденут и решат с самолетами. — Спасибо, — благодарю я, не очень поняв, куда и зачем меня хотят отвезти. Но спрашивать меня все равно не будут, отказаться я точно не могу. Пока они говорят ласково, обнимают, но веет от офицеров холодом. Получается, я им для чего-то нужна, причем, учитывая, что меня никто не учил ничему, кроме моей специальности, нужна я им вовсе не как агроном. А как кто? Этот вопрос, впрочем, я задавать не спешу, потому что все равно их боюсь. Может быть, это и неправильно, но с чего вдруг троим офицерам так радоваться и стремиться помочь девчонке, у которой совершенно точно никого нет? Почему они мне так обрадовались? Ответа мне не узнать, пока не станет поздно. Если так подумать — обо мне никто плакать не будет, да и я сама… Мне же все равно, жить или нет. Если мне пообещают смерть, я, наверное, и соглашусь, и они это знают, потому что вряд ли я первая такая. Интересно, а почему они едут в общем вагоне? Такие важные дяди должны ехать в мягком, а тут мало того, что в жестком, так еще и без плацкарты. Подозрительно это. А вдруг они шпионы? Хотя они меня знают, так что не шпионы, наверное… Но я все равно спрошу, чтобы бдительность показать. — А почему вы в общем едете, вы шпионы? — интересуюсь я, сделав максимально наивное выражение лица. — Молодец, — улыбается товарищ майор. По-моему, искренне он улыбается, даже и не хочется думать, что он меня использовать хочет. — Мы не шпионы. Товарищ капитан достает из кармана какую-то бумагу и протягивает мне. Доверяет, что ли? Или просто показывает доверие, чтобы я не суетилась? Не знаю, но я, конечно, читаю, раз дали. А там — «особая надобность», а еще «специальное задание». Больше я ничего и не вижу, потому что бумагу у меня быстро забирают. Важно кивнув, я готовлюсь слушать дальше, потому что мне сейчас рассказывают сказку. Просто волшебную сказку о том, что они мне рады… Это сказка, ведь таких, как я — тысячи. Правда, мне непонятно, зачем этим важным офицерам нужна именно я. Думаю, рано или поздно мне расскажут. *** Меня действительно с поезда прямо привозят в большое здание, но ведут не вверх, а куда-то вбок. Со мной только товарищ майор, а товарищ капитан с моими документами куда-то исчезает. Он ведет меня полутемным коридором, отчего мне немного боязно становится. Я, конечно, понимаю, куда меня привезли, но молчу, потому что меня все равно не спрашивают. И в лагере не спрашивали, и здесь не спросят, а больнее, чем тогда, мне вряд ли может быть. Наконец мы доходим до какого-то кабинета. Товарищ непредставившийся майор открывает дверь передо мной, и я вдруг оказываюсь на складе. По крайней мере, помещение выглядит как склад. Передо мной стол от стены до стены, за ним военный, погон которого я не вижу, а за ним стеллажи. Стены зеленой краской покрашены, и две лампы сверху свисают. — Муромцев, — обращается к военному товарищ майор, — выдай нам на девушку все для тайги. Прогулка у нее на полтора месяца. — Понял, — кивает тот и, повернувшись, уходит куда-то вглубь. — Ты полетишь в Якутск, — повернувшись ко мне, негромко произносит офицер. — Там возьмешь что-нибудь водоплавающее и отправишься куда захочешь. — Спасибо… — шепчу я, не понимая его мотивов. — А… — Позже, — обрывает он все мои вопросы. Ну позже так позже, а пока военный приносит из глубин склада форму какую-то пятнистую, сапоги и большой мешок. Мне объясняют, что там теплая одежда и не очень теплая тоже. От комаров всякие средства, а еще мне дают бинокль зачем-то. Я молчу, помня, что все объяснения после. Товарищ майор показывает мне, что и как лежит в этом мешке, а потом просто выводит меня наружу. Я молчу, недоумевая — меня экипируют, как будто я их сотрудница, но… так просто не бывает. Энкаведе не будет ничего делать просто так, и если они решили мне помочь, то нужно понять, просто очень нужно. Впрочем, товарищ майор и сам понимает, что я совершенно растеряна. Он приводит меня в кабинет. Стол, два стула обычных, и совсем окон нет, зато на стене большая карта висит. — Присаживайся, — произносит офицер. — Ты недоумеваешь, но молчишь. Это правильно. — Спасибо, — только и произношу я, очень желая взять в рот кусочек хлеба, чтобы пососать. Тогда не так страшно будет. — Ты получишь рацию, она автоматическая, — продолжает рассказывать мне он. — Нужно будет просто нажать кнопку, а вот когда… Посмотри. Он показывает мне на карте область в Сибири, насколько я вижу. Но еще там какие-то флажки воткнуты. И обозначения странные имеются, мне совершенно точно непонятные. Товарищ майор обводит кружок на карте. — Ты будешь где-то здесь, — информирует он меня. — Места там заповедные, и нет никого, так что тебе подойдет. Тебе нужно будет нажать кнопку, если ты вдруг увидишь что-то необычное. Оказывается, лет пять уже над тайгой фиксируются какие-то неизвестные объекты, отчего батарею противовоздушной обороны поближе передвинули. Так вот, если я увижу что-то такое летающее в бинокль, или, допустим, оно упадет, то мне нужно сразу нажать кнопку, и сигнал тогда услышат. Только… Я пока молчу, стараясь не показать, что поняла, о чем он умалчивает. Вот им зачем нужна та, которую никто не ждет… — Мы считаем, что это американские шпионы летают, и тогда сможем оперативно отреагировать, — врет мне товарищ майор. Он, конечно же, обманывает, потому что на такой сигнал никто «оперативно» не отреагирует, кроме какой-нибудь мощной бомбы, а места там безлюдные… Скажут потом, что промахнулись или, наоборот, нет… Понятно мне все становится. Ну я же хотела умереть? Вот мне и предлагают это сделать с пользой. Почему же мне так горько внутри? Появляется товарищ капитан, он просто входит сквозь дверь. Я получаю свой чемодан, документы, а затем мне показывают рацию, точнее какую кнопку нажимать. И вот кажется мне, что это не рация, но я, конечно же, молчу. Изображаю из себя дурочку из переулочка, стараясь ничем не выдать свое понимание. Интересно, кого же они действительно боятся? Что это за «объекты»? Думаю, рано или поздно узнаю, а сейчас меня вездеход на аэродром увозит. Товарищ майор напутствует, рассказывая, как важно им, чтобы я обязательно кнопку нажала. А самолет совсем необыкновенный, я таких и не видела — он огромный просто, с четырьмя моторами, и хвост большой еще. Но вот то, что меня в него сажают, а потом он пустым идет на взлет… Это мне кое о чем говорит. Я когда в школе училась, часто в библиотеке сидела, потому много книжек прочитала. Так вот, если я вижу американца и потом получается взрыв, то он никогда никому не докажет, что это не он. Ну, мне так кажется. И вот именно это и объясняет, почему ко мне так относятся. Потом скажут, что погибла только я, плакать никто не будет, разбираться тоже… Самолет взлетает, а я в последний раз смотрю на Москву. Вот думается мне, что не все так просто, но… Сейчас у меня есть вещи, еда на первое время, а еще мне бумагу показали, в которой написано, что возвращаться в колхоз мне не надо, потому что я уже внештатная сотрудница органов. У меня даже удостоверение есть, чтобы, если что, можно было показать. Ну это если кто-нибудь за шпионку примет. С этой мыслью я и засыпаю, лететь нам долго-предолго. Товарищ майор сказал, что будет две посадки на военных аэродромах, но мне выходить нельзя, а в Якутске… Ой, переодеться надо, ведь там холодно может быть! Поскольку в салоне нет никого, я переодеваюсь прямо там, хотя вот стеснительность как таковая у меня не появилась. Просто запомнила, что нельзя обнажаться при других, и все, но тут нет никого, так что можно. Я ведь подумала, что офицеры могут захотеть меня по женской линии использовать, но у них, наверное, сотни таких, а вот добровольная жертва… Под крылом проносится зелень, временами испещренная дорогами и полями, а я уже в пятнистой одежде сворачиваю одежку из чемодана в большой рюкзак, а затем укладываюсь на брезент, чтобы поспать. Часов двенадцать мне лететь, на месте уже завтра буду. Горько мне на душе. Размякла я от хорошего отношения, вот и поверила в доброту, а они меня враз предали. Если бы рассказали честно, что и зачем, я бы согласилась, конечно, а они решили обмануть. Наверное, «рация» эта — бомба какая-нибудь, может быть, даже химическая, чтобы я умирала подольше и это могли кому-нибудь показать. Ничем, выходит, эти от тех не отличаются…