Критерий разумности - 18

Впервые после того как тетя Варя умерла, я сплю без кошмаров. Проснувшись, понимаю, что печка за ночь совсем остыла и надо начинать новый день. Сейчас я встану, студеной водой умоюсь, только вылезать из-под теплого, неизвестно как здесь сохранившегося одеяла не хочется совсем. Хочется, чтобы погладили. Неожиданное желание заставляет меня улыбнуться и все-таки встать. Быстро заправив постель, я одеваюсь, чтобы не заболеть с отвычки, и иду дальше — печь топить, ну и завтрак, конечно… Вечером, наверное, кашу сготовлю, чтобы завтра сытно день начать, а сейчас я беру полешки, отправляясь с ними обратно в горницу. Привычно растапливаю печь и ставлю воду в кастрюле, а потом уже иду умываться. Вода холодная, просто бр-р-р, но я все равно умываю сонные глаза, всем телом своим ощущая утро просыпающегося леса. Хорошо мне здесь, на самом деле. Пусть обнять меня некому, но и не предаст никто, не использует… А дядя Коля, наверное, спрятался уже. Думаю, он из ссыльных или даже врагов народа, которых почему-то не убили. Я-то о них только после освобождения узнала, поэтому для меня это только название. Как и космос, куда уже даже человек полетел. Наш, советский человек. И радовалась я вместе со всеми, потому что нельзя не радоваться — вмиг донесут. Хотя для меня Космос всего лишь слово, не значит он для меня ничего. У нас огромная, сильная страна, но не нашлось в ней мамы для маленькой меня. Наверное, поэтому мне непросто быть «настоящей комсомолкой», да и то — я же вижу разницу между тем, что говорят и как поступают. Взять хотя бы, к примеру, колхоз, в котором я работала. К тому же произошедшее в поезде и после очень четко показывает, что для своей страны человек я лишний, ненужный, ведь даже солдат тогда меня отдал… Вздохнув и посмотрев в синее светлеющее небо, я возвращаюсь в горницу. Чай с можжевельником и чабрецом заваривается, хлеба у меня целых пять буханок, да еще в подполе надо посмотреть. Дядя Коля давеча сказал, староверы тут жили. От колыбели место осталось, так, может, и в подполе что есть, ну а нет — придумаем, потому что покамест еда у меня есть. Самое главное хлеб, а все остальное приложится. Вот я отрезаю кусок хлеба, кладу на него сальца и с лучком ем, запивая душистым чаем. Глядишь, к осени медком разживусь и появится у меня сладость, а пока немного сахара, что у меня имеется, надо беречь. Я ем и думаю о том, что нужно сначала быт обустроить и только потом сделать себе выходной день, чтобы просто смотреть в небо и ничего не делать. Репеллентом от гнуса меня снабдили, так что пока есть, а как закончится, то и думать буду. И безо всякой химии люди здесь жили, так что я тоже проживу. С жестяной кружкой, полной ароматного, чуть кисловатого напитка, выхожу на крыльцо, оглядывая лес и частично небо. Как раз вовремя, чтобы увидеть пролетевший неподалеку пузатый вертолет — я их на аэродроме видела, еще в Москве. Вслед за ним еще самолет летит, большой такой. Кажется, что очень медленно летит, но на самом деле быстро, конечно. Интересно, это меня ищут? Нет, с чего бы, да к тому же могут просто летать. Внимательно проследив взглядом вертолет и самолет, я замечаю, что они над лесом разворачиваются, как будто ищут кого-то. Но вряд ли меня, и дня же не прошло, так что, наверное, что-то иное у них на уме. Пока я чай допиваю, успеваю заметить, что интересует их лишь один участок леса, и явно не тот, где я нахожусь, поэтому успокаиваюсь и отправляюсь изучать подпол. Вот что интересно: запах мышиный есть, а мыши я ни одной не видела. Может быть, и ушли отсюда… Интересно, а домовой у меня есть? Тетя Варя говорила, что в старых домах домовой живет, мне-то откуда знать, в лагере их точно не было. Вот теперь пора и в подпол лезть. Чего-то вертолеты разлетались как-то слишком активно, не к добру это. Боязно мне, конечно, но так меня искать совершенно точно не будут, а кого ищут — не моего ума дело. Мое дело сейчас… Батюшки-светы! Я осматриваю подпол и не могу понять, кто же здесь жил. Здесь полноценная комната, чуть ли не больше той, которая наверху, да еще одна есть «за углом», явно предназначенная для того, чтобы прятаться или кого-то спрятать. Даже нары есть, что очень необычно, по-моему. А вот в первой комнате банки от пола до потолка с разным расставлены, даже мясо, по-моему, законсервировано. А еще с потолка свисают сушеные травы да окорока. Причем, насколько я вижу, им вряд ли больше пяти лет, на мой агрономский взгляд. А это значит — не все просто с этой избушкой. А два абсолютно целых мешка в углу показывают мне, что мышей здесь точно не было. Интересно, откуда тогда такой запах в самой избе? Здесь могли бандюганы всякие таиться или еще кто от власти бежавший. А шпионам тут делать совсем нечего, поэтому они вряд ли. Могут ли вернуться? Даже если и вернутся, чего мне бояться? Самое большое, что сделать могут — мучить да убить, вот только после черного ангела не страшно уже. Сильнее мучить, чем он, не сможет никто, я уверена. Так что если убьют — пусть, хоть напоследок по-людски поживу. Дядя Коля же меня сюда привез… Мог он знать об этой избушке? Речь у него правильная, да и обо мне он все понял, так что вполне. Мабыть, доброе дело задумал, спасибо ему за то, от всей моей сиротской души спасибо. Ежели б в Бога верила, помолилась бы во здравие, вот только не верю я в него. После лагеря… Как же Он допустил, чтобы с детьми малыми такое творили вороги лютые? Вот то-то и оно. Значит, предположим, знал он. От голода я точно не помру, потому как здесь на полк еды хватит, да еще я рыбки наловлю. Хоть и не умею, но научусь, ведь здесь мне всю жизнь жить. Буду отшельничать, на звезды смотреть и представлять тот день, когда с сестренкой встречусь. Нет мне места среди людей, да и не нужны они мне, ибо слезы одни от них. Баба Нюра разве что… Но она все поняла, не зря же меня так собирала, как в последний путь. Все поняла старая женщина обо мне — не вернусь я, да и зачем ей такая обуза? Всю жизнь свою я обуза, что показывали мне сначала в госпитале, потом и в детдоме. Бессмысленная, никому не надобная, сирота… Без роду и племени меня лагерь оставил да война страшная, ибо спалили нелюди деревню нашу, а вся родня сгинула или же просто не захотела меня знать. Вот потому я середь людей и не хочу быть. Не желаю я ждать предательства или… Или чего похуже. *** Готовлю кашу, а сама размышляю о том, что все летают и летают над лесом самолеты с вертолетами. Один дяденька на лекции в клубе рассказывал, что недавно совсем их изобрели, на помощь армии и народному хозяйству. А мне мнится, это именно армия сейчас. Может, опять в Космос кого запулили, а теперь найти не могут? Хотя мнится мне, я что-то похожее на взрыв слышала, а затем летать поменьше стали. Ну да поди пойми, что крутят они… Не меня ищут, да и ладно. Главное же, чтобы ко мне гостей от властей не было. Но любопытно страсть как! Ввечеру схожу я посмотреть в ту сторону, глядишь, увижу, чего они там так искали-то… Любопытствую я, а бояться мне нечего, совсем за жизнь держаться устала. Решив так, уже спокойно мешаю варево, чтобы обратно в печь поставить. Ухват обломан, да так, что мне почти по руке получается, поэтому даже и не знаю, чинить ли. А на дворе тем временем мягко, почти незаметно вечереет. Вот сейчас каша станет готова, а я надену одежу, что мне военные подарили, да и схожу. Удобная она, одежа эта — сапоги, штаны плотные, и не страшно совсем. А как встречу кого, так тот за свою примет и не будет баловать. Да только некого тут встречать мне, окромя медведя да волка с лисой. Они-то тоже опасные, да верю я, что не нападут просто так, чай, не зима нынче лютая, а совсем даже лето еще, еды вдоволь. Одевшись правильно, выхожу из как-то моментально ставшей родной избушки. Конечно же, у меня с собой и лукошко — ягод набрать стоит, может, еще чего-нибудь найду. И вот я собираюсь, а внутри меня какое-то ощущение странное зреет, которому я названия не знаю, но не опасное точно. Не страшно мне совсем, будто что-то хорошее меня ждет, как кусок рафинада в поезде, что меня из неволи вез. Да и то, если подумать, что здесь стрястись-то может? Но любопытство гонит меня прочь с порога, будто вновь я мир познаю. Помню, как странно мне было: пайка огромная просто и лежащий на тарелке хлеб. Куски хлеба на тарелке… Я так плакала, когда мне целых два куска взять позволили. И каша… Полная тарелка каши, а еще суп с мясом! Я тогда впервые мясо попробовала… И мир вокруг таким солнечным казался, чудилось мне, что ничего страшного не может случиться, а потом первый окрик в школе будто вернул лагерь. И словно даже солнышко погасло — не стало ничего. Я иду по тропинке, опять ощущая, будто что-то идти мне помогает, а вокруг кусты с ягодками, птицы щебечут и воздух особый — без человечьего запаха, только свежесть и хвоя. Так сказочно на душе, что даже улыбка сама на лицо лезет. Хочется мне, конечно, родных рук, да только не будет того у меня никогда, потому и мечтать не надо. Хочется мне странного, особенно когда лису и лисят вижу. Они подросшие, но все равно за мамой торопятся. И даже завидно мне немного, ведь не будет у меня такого никогда, сломал меня черный ангел. Лучше бы я вместе с сестренкой ушла… Мучилась она страшно, целых три дня криком исходила, а потом замолчала, навек забрав с собой мое сердце. Вот обломанные сучья попадаться стали — значит, был здесь кто-то, не зря искали… Может, домой повернуть? Да нет, не чувствую я беды. В лагере всегда чувствовала, даже когда… Правда, я знала, что меня никто не спросит, и пряталась, а меня почему-то не находили. Так и жила. И вот сейчас только интерес, и еще будто щенок маленький скулит. И верно, скулит кто-то… Никак мамку убили, пока искали? Думая, что это может быть волчонок или лисенок какой, я поворачиваю на звук, продираясь сквозь кусты. Здесь-то тропки уже нет, но я иду на звук. Он тихий очень и тоненький такой, будто от тоски и боли плачет кто-то. Задавленный звук какой-то, и я не могу пройти мимо. Ведь и я была такой же, плакала от страха, а меня прятали, прятали, чтобы не били палачи проклятые… Вот еще один кедр огромный, мимо которого я едва продираюсь, и мнится мне, что звук громче становится. Я внимательнее под ноги гляжу, стараясь не пропустить малыша. Совсем уже кусты дремучие пошли, но я не сдаюсь, ведь спасти надо его, кем бы он ни был. Звери чужих детей принимают редко, хотя по-разному бывает, но вот в лесу… Проверять не буду, а возьму с собой. Выхожу, так и у меня живая душа будет рядом. Буду представлять себе разное да рассказывать, а он слушать станет… Вот так, сквозь чащу продираясь, я до неприметной полянки дохожу. И тут уже вижу, кто скулит. Замерев на мгновение, не верю своим глазам, ведь очень они на людей непохожие. Только что-то внутри меня шепчет, что дети передо мной. Серенькие они, голова большая, тельце и ручки с ножками тоненькие, как у меня после лагеря. Точно из лагеря они сбежали, ведь раз на нас непохожие, то верно резали их, как нас когда-то… Ничему человек не учится. Вот так, решив, что спрятать их надо, медленно подхожу я к замершим непохожим на нас деткам. Но какая разница, похожи они на нас или нет? Вон палачи очень на нас походили, а были хуже зверей диких. Медленно приближаюсь, разглядывая сбившихся в кучку малышей. Они именно малышками выглядят, оттого делаю я то же, что наши лагерные мамы делали — тянусь к ним, чтобы обнять, чтобы показать: я неопасная. И вот тут вижу я еще одного, на траве лежащего. Это он именно плачет так жалостливо. Я беру его на руки, прижимая бережно к себе, отчего плач прерывается, будто ножом обрезанный. Усевшись на траву, говорю с малышом ласково, да и со всеми ими, ведь страшно им очень, да еще люди, поди, мучили. Не верю я людям совсем, ведь нечего таким малышам в глухом лесу делать. И раз они тут, то точно из лагеря сбежали, оттого и худющие такие. И попадаться им нельзя — предадут смерти лютой: собакам скормят или в крематорий живьем сунут. Или чего страшнее придумать могут, люди же… И вот обступают меня деточки, настороженные мои. Прикасаются ко мне, а во мне только одно желание зреет — защитить их от жестокости людской. Наверное, я, не помнящая уже материнской любви, принимаю их в этот момент своими. Теми, ради кого буду драться хоть с кем, лишь бы жили они. И мне мнится сейчас, что чуют они мои мысли и желания, потому что охотнее уже на ласку отвечают. Их языка я не ведаю, а на мою речь они как зверята реагируют — ласка есть, и им хватит. Ведь и я после лагеря такой же была. Значит, не убили люди жестокие все лагеря, оставили для тех, кто на них не похож. А, может, и не только для них… Ничто, защищу я моих деточек, ведь нет у них никого, как и у меня.