Критерий разумности - 18

Татьяна Найденова Ванны закрываются прозрачными крышками, как только малыши мои засыпают. Они спят очень спокойно, но мне от вида этих ванн тревожно немного. Несмотря на то, что и доченьки и сыночки приняли очень спокойно сам факт того, что нужно раздеться. По-моему, они узнали эти кровати, поэтому просто пообнимались со мной и уснули. Меня удивляют крышки, но они прозрачные, и хотя теперь ванны выглядят маленькими прозрачными гробиками, но зажегшиеся огни на них сразу же сбивают меня с этой мысли. Не чувствую я опасности для деток, хотя необычно это, что тут скажешь. — Пойдем, — говорит мне наш спаситель. — Я расскажу тебе, что происходит и что теперь будет. — Хорошо, — киваю я, выходя из спальни вслед за ним. — Для деток это точно не опасно? — Капсулы сделаны так, чтобы вылечить и сохранить их жизнь, что бы ни случилось, — не очень понятно объясняет мне он. — Мы поговорим, а потом ты тоже ляжешь в такую же капсулу, пока мы летим домой. — Они что-то означают? — я не слишком понимаю, зачем нужны именно такие кровати, но доверяю спасителю, потому что вариантов все равно нет. — До нашего дома очень много лет пути, — вздыхает он, приглашая меня за стол. — Пока мы будем лететь, ты будешь спать, не замечая времени. — А… ты? — я не могу не спросить. — Я этот… бессмертный, — чему-то усмехнувшись, отвечает мне спаситель. То ли шутит он так, то ли нет, поди пойми. — А когда вы прилетите, тебя уже будут ждать. — Кто? — удивляюсь я, ведь нет у меня никого совсем. — Мама и папа твои, конечно, — улыбается он, а мне так поверить хочется… — Чужих детей не бывает, поэтому у тебя сразу же мама и папа появятся, я тебе это обещаю. И вот тут я плачу, не в силах сдержаться. Ведь самая моя большая мечта с того самого лагеря — кого-то мамой назвать. А спаситель так уверенно говорит, что сил сдержаться просто нет никаких. Мне кажется, он обнять меня хочет, но почему-то не делает этого. Взамен поднимается со своего места, и отходит в сторону кухни, принеся затем мне высокий стакан с чем-то красным внутри. — Это морс, — сообщает он. — Я расскажу тебе одну историю, а затем ты задашь свои вопросы. Отпив, я убеждаюсь — действительно, морс, только какой-то очень вкусный, просто захлестывающий меня своим ароматом, отчего мне улыбаться хочется. Просто так — улыбаться, и все. А затем спаситель начинает объяснять мне, что когда мы прилетим, то сначала проснусь я — в сказке. Просто проснусь, и сразу будет сказка, даже более волшебная, чем та, что когда-то рассказывала тетя Варя. Что это за сказка, я не знаю, но соглашаюсь потерпеть, ведь сейчас он со мной, как с маленькой, обращается. При этом нет у него никаких желаний в отношении меня, я вижу. Какой-то необычный он мужчина. — Ты узнаешь, что сказка началась, — объясняет он мне. — С руки твоей клеймо пропадет. — Это татуировка, она не пропадет, — качаю я головой, а он просто улыбается мне, как будто я действительно маленькая. Необыкновенный он какой-то. — Пропадет? — удивляюсь я. И спаситель наш кивает. Он мне рассказывает о малышах, и о том еще, что никто их у меня не заберет. И я ему верю. Почему-то верю в то, что это правда, хотя вся моя жизнь говорит о том, что меня-то точно никто не спросит, да и их. Но наш спаситель сказку просто сказывает — о мире, где нет ничего важнее детей, их желания, их развития, их удобства. — Они приняли тебя своей мамой, поэтому это истина для всех, — пытается он объяснить мне, но я не понимаю его объяснений, весь мой опыт против. — Но у них же родители… Родственники… — я пытаюсь рассказать о том, что привычно мне. — Сообщество у нас устроено иначе, — он качает головой. — Ты сама увидишь… Кстати, хочешь на Землю посмотреть? — Ты знаешь… — как-то не заметив сама, когда мы перешли на «ты», я задумываюсь. — Наверное, нет. Юра Гагарин сказал, что она очень красива, но в красоте ли дело? — Вот как… — спаситель удивлен, но не слишком, насколько я могу понять. — Тогда тебе пора ложиться спать. Значит, время разговоров закончилось, и мне пора двигаться к неизведанному. Кивнув, я иду обратно в спальню. Что делать, я знаю: надо полностью раздеться и лечь в кровать. Взявшись за пояс платья, я замираю, потому что раздеваться мне… Нет, не смутительно, а страшно. Откуда-то встают картины детства, яростный злой голос эсэсовца, и дикий, невозможный сейчас страх, от которого я сажусь на корточки, в тщетном желании защититься, спрятаться. Я не контролирую себя совершенно, меня просто накрывает ужасом. — Тяжело? — негромко интересуется спаситель, незаметно оказавшийся позади меня. — Очень… — шепчу я, пытаясь справиться с собой, но ужас колючими волнами смывает волю к сопротивлению. — Не знаю… Почему… — Все будет хорошо, — мягко произносит он. — Скоро все закончится… Я чувствую легкое прикосновение к шее, раздается шипящий звук, тихий такой, нестрашный совсем, я уже думаю, что гнус какой залетел, хотя они так не шипят, и хочу уже отмахнуться, но чувствую просто непреодолимую сонливость и вдруг проваливаюсь в сон, только очень необычный. Мне кажется, я лечу над страшным лагерем, которого нет, а затем и в Москве оказываюсь, но она какая-то не такая, необычная. По улицам сначала ездят машины, выглядящие так, как будто на них сели, потом они начинают летать, потом… Город меняется перед моими глазами, скрываясь в дымке, а потом я вижу нашу Землю, но она тучами затянута, и становится постепенно все меньше и меньше. При этом я понимаю, что не могу всего этого видеть, а это значит, что я сплю. Хорошо, что мне не снится лагерь, хотя должен бы, потому что страшно же было. А вот затем я вдруг оказываюсь на зеленой лужайке. Позади дом красивый стоит, побольше моей избушки. Вокруг прыгают малыши, разодетые в шортики да платья, а меня обнимает настоящая мама. Я не знаю, как она выглядит, только руки ее чувствую, но каждой клеточкой своего тела ощущаю — это мама. Та, о которой я мечтала в детском доме, та, что снилась мне, когда было совсем холодно в душе, та… Это мама, для которой я очень важная девочка. В этом сне я будто становлюсь намного младше, будто в глубокое детство свое проваливаюсь, чтобы оказаться в мечте. Я чувствую руки самого важного существа на свете, и мне совершенно все равно, что происходит. Мне кажется — века прошли, но это совершенно неважно. И вот когда я уже хочу взглянуть в мамины глаза, передо мной появляется сияющий образ. Он будто ангел-спаситель приближается, приближается, и… И чудо приходит в мою жизнь. Владислав Героиня пугается сильно перед самой капсулой. Наверное, гроб ей напомнила, или же страшно обнажаться, ведь я же мужчина. Помню в истории был страх древних женщин перед мужчинами, потому что дикари — они дикари и есть. Пришлось мне ее усыплять так. Впрочем, наши врачи предполагали что-то подобное, иначе не выдали бы мне специальный состав. Пора переходить к процессу возвращения, который приведет к моей деактивации. Тот факт, что меня затем восстановят, для меня совсем не секрет, но, конечно, тяжело решиться. Несмотря ни на какую подготовку — очень мне нелегко. Впрочем, сначала я занимаюсь героиней, избавляя ее от покровов. Учитывая, что они все равно будут уничтожены, не перенеся пертурбаций возвращения, то я одежду просто срезаю, укладывая настоящую героиню в капсулу. Крышка закрывается, начинает работать установка гиперсна. Проверяю младших — все уже глубоко спят. Видят ли они сны в гиперсне? Неизвестно это. По крайней мере, не запоминают они свои сны, что тоже неплохо на самом деле. Это еще во времена Исхода установлено было. Теперь нужно подключить дополнительные аккумуляторы к каждой капсуле и идти в рубку. Жаль, конечно, что мозг звездолета отказал, но это было ожидаемым, поэтому я и не расстраиваюсь слишком сильно. Закончив, отправляюсь в рубку. Экспериментальный звездолет уже достиг точки входа, поэтому для начала я торможу его движение, занимаясь ориентированием корабля. И вот стоит мне развернуться в сторону покинутой звездной системы, как глазам моим предстает странное зрелище — от планеты уходит звездолет. Это совершенно точно звездолет, но вот его форма мне с ходу незнакома. Включив сканирующую аппаратуру, я не слышу ничего, поэтому просто сохраняю запись его внешнего вида. Нужно начинать разгон. Я трогаю сенсор мощности двигателя, подавая энергию на разгонный. Звездолет начинает экстренный разгон, готовясь войти в гиперскольжение. Скорость все нарастает, но ничего экстренного не происходит. Вот я нажатием кнопки вхожу в субпространство, а затем и в гиперскольжение, отсчитывая про себя время. Нажатие кнопки, второе нажатие, плазма на экране меняет цвет, и я несусь сквозь время. Удерживать звездолет очень тяжело, но двигатели времени у меня совершенно нерабочие, поэтому я лечу по старинке. Можно было бы нарушить историю, но никто не рискнул. Таким способом время пронизывал Защитник Человечества, так что все должно получиться, но стоит мне только так подумать, и я совершенно неожиданно для себя вываливаюсь в Пространство. Проверив время, еще раз удивляюсь — слишком рано. По всем расчетам я еще не мог добраться до точки выхода. Запросив маяки, ответа не получаю, что соответствует моему пониманию ситуации. Что же вышибло корабль в Пространство? Припомнив инструкцию, включаю сканер эфира, почти моментально получая ответ — сигнал бедствия совсем рядом. Отчаянный сигнал, кстати, что говорит о не самых хороших вещах. Так как скорость потеряна, разворачиваюсь на гравитаторах в сторону сигнала, а там… — Спасите! Кто-нибудь! — разрывается связь, причем голос детский. — Иду на помощь, — не задумываясь, отвечаю я, подключая башни «ответа», они весь заряд по идее, обратно разворачивают. Над небольшим планетоидом вижу корабль Врага, причем это «малый улей», и методов против него у меня нет, тут и башни могут не справиться. Но кое-что сделать, впрочем, можно. Я помню, в каком состоянии вернулся экспериментальный, и воспринимаю это подсказкой. Очень хорошая, на самом деле, подсказка. Если «малый улей» затянуть во временную флуктуацию, то он, скорее всего, полностью разрушится, ну и мне невесело будет. Причину, по которой нас выбросило здесь, судя по Врагу, в районе второй эпохи, ученые потом найдут, а пока я иду на разгон. Мне нужно войти в гиперскольжение совсем рядом с чужаком так, чтобы его затянуло. Именно от этого предостерегают все инструкции по навигации, а, значит, это можно использовать. В этот момент, по-моему, улей замечает нас. Я понимаю это, когда башни отражают первый удар. Получив отпор своим же оружием, Враг разворачивается на меня. — Прыжок, — комментирую я, трогая пальцем сенсор, и картина перед экраном расцвечивается плазменными нитями. Хвостовой экран показывает мне, что получилось хорошо: Враг или часть его затянуты в коридор. Плазма за моей спиной четко демонстрирует, зачем нужны промежутки между звездолетами — в него попадает все больше ярких жгутов, отчего Враг принимается долбить в мою сторону всем, что у него есть. Учитывая этот поток яркого синего пламени, я даже и не знаю, как выстоит система защиты. Прыгать, находясь под обстрелом, нельзя. Все это знают и я, разумеется, тоже, но сейчас я также очень хорошо осознаю, что именно так и надо, потому мой палец дважды вжимает сенсор прыжка. Плазма меняет свой цвет, показывая начало скольжения сквозь время, Враг становится ярким контуром и исчезает, но я еще цел. Я ощущаю себя целым, очень радуясь этому факту. Наверное, я сделал что-то не так, как в том прошлом, или же это все происходит в межвременном пространстве. То есть мое смещение по разным линиям времени одновременно пока не чувствуется, потому что нужно оказаться в обычном Пространстве, чтобы это стало фактом. В любом случае я не знаю, что именно чувствует квазиживой, оказавшийся в подобных условиях. В любом случае мы сейчас летим сквозь время, чтобы замкнуть кольцо истории. Несмотря на то, что сам я и окажусь отключенным, может и погибну, я доволен своей жизнью. Ради детей можно сделать очень многое. И сейчас, удерживая звездолет по центру плазменного колодца, я понимаю, что прожил свою жизнь не зря. Спасти с планеты настоящую героиню, разумную из дикого народа — это уже очень много. В эти моменты мне вспоминаются дикари Праматери, даря понимание — перед ними еще очень долгий путь. Десятки, сотни, а, может, и тысячи лет отделяют дикое Человечество от пути Разума. Им предстоит пройти через многие испытания, прежде чем они смогут сказать, что обрели разум. А сейчас… Сейчас они идут своим путем, постепенно развиваясь. Постепенно жгуты плазмы бледнеют. Я чувствую, что скоро звездолет выйдет в обычное пространство, и на этот раз — в правильном пространстве и времени. Значит, мое время подходит к концу. Я понимаю это, но продолжаю вести звездолет, совершенно не боясь возможного конца. Я квазиживой, но важно вовсе не это. Важно только то, что я разумное существо.