Перерождение Гордого Бессмертного Демона: Судьба напрокат

Ло Бин-гэ шел по вымощенной камнем тропинке, ведущей в глубину бамбуковой рощи. Каждый шаг отдавался странным эхом в его сознании, разрываясь между двумя реальностями. Вид был таким же, как в его горьких воспоминаниях: отвесные скалы, уходящие в облака, вековые сосны, цепляющиеся за утесы, легкая дымка, стелющаяся по склонам. Воздух пах влажной землей, хвоей и чистотой горного ветра – запах, который он давно заменил в своей памяти запахом гари и крови. Но отличия проступали, как узор на воде, едва уловимый, но фундаментальный. Взгляды. Когда он проходил мимо нескольких учеников, занимающихся утренней медитацией с деревянными мечами, они не отворачивались. Один даже поклонился ему, прежде чем вернуться к упражнениям. Не было в их глазах той леденящей ненависти, того откровенного отвращения, которым его встречали в прошлой жизни. Здесь было… безразличие? Или, что было еще страннее, обычное, нейтральное признание его существования. Это дезориентировало сильнее любой ловушки. Он попытался нырнуть в глубины памяти этого молодого тела, которым теперь владел, надеясь найти хоть какую-то зацепку, объяснение. Но вместо потока образов и чувств его встретила тишина. Глухая, безэховая пустота, словно эта оболочка была новым свитком, на котором еще не успели написать ни одной строки. Ни детства, ни боли, ни радости. Вскоре бамбуковая хижина Наставника предстала перед ним. Небольшая, изящная постройка, гармонично вписанная в ландшафт, окруженная высоким частоколом из стволов бамбука. У ворот стоял Мин Фань, передавая стопку старых свитков младшему ученику. Его тон был нетерпеливым, но лишенным ядовитых ноток. – Отнеси в библиотеку и разложи по порядку. И не перепутай, как в прошлый раз! – бросил он, и ученик, почтительно поклонившись, поспешил прочь. Заметив Ло Бинхэ, Мин Фань хмыкнул. Его лицо, которое в иной жизни было искажено вечной злобой, теперь выражало лишь легкое раздражение занятого человека. – Наконец-то. Шицзунь не любит, когда заставляют ждать. Шевели ногами. Он повернулся и вошел в расписные деревянные ворота, и Ло Бин-гэ последовал за ним, ступая по аккуратно выложенной галькой дорожке. Внутри царила атмосфера сдержанной умиротворенности. Воздух был прохладным и напоенным ароматом свежего бамбука и сушеных трав. Где-то журчала вода из источника. Они миновали внутренний дворик с миниатюрным садом камней и подошли к двери главного павильона. Мин Фань остановился, выпрямился и сложил руки в традиционном приветственном жесте – правая ладонь, сжатая в кулак, была накрыта раскрытой левой ладонью. Ло Бин-гэ, действуя на автопилоте мышечной памяти тела, повторил жест. Странное чувство – вновь склонять голову перед кем-то. – Ученики приветствуют учителя, – четко произнес Мин Фань, склонив голову. Ло Бинхэ поднял глаза. И мир перевернулся. За низким лаковым столиком, заваленным свитками и листами рисовой бумаги, сидела женщина. Он знал это место. Знакомый до боли интерьер: полки с книгами до потолка, курильница, источающая тонкий запах сандала, свисающий с балки свиток с каллиграфией. Он тысячу раз видел эту сцену: тот же самый стол, за ним – высокомерный, холодный мужчина с взглядом, полным презрения, Шэнь Цинцю, его старый учитель, источник многих его мук. Но вместо него там была она. Шэнь Цинцю. Но не учитель, а наставница. Она была погружена в проверку работ, ее поза была одновременно сосредоточенной и грациозной. Длинные, черные как смоль волосы, не убранные в мужскую прическу, а свободно ниспадающие волной по плечам и спине, были перехвачены у висков двумя тонкими нефритовыми шпильками. Ее черты, лишенные мужской резкости, были утонченными и поразительно красивыми – высокие скулы, прямой нос, изящная линия бровей. На лбу, чуть левее центра, алела крошечная, словно капля драгоценной киновари, родинка, добавляя лицу неповторимый шарм и загадочность. Она была облачена не в строгие зеленые мужские одежды, а в элегантное платье тех же оттенков горной яшмы и молодого бамбука, скроенное так, что подчеркивало стройность стана. В ее тонких, изящных пальцах был не веер, а тонкая кисть для письма, которой она делала пометки на полях. Свет из окна, падая на ее профиль, очерчивал его мягким золотым сиянием. Шэнь Цинцю отложила тонкую кисть на нефритовую подставку, и этот незначительный звук в тишине павильона прозвучал отчетливо, как щелчок. Она медленно подняла глаза. Ее взгляд, темный и глубокий, словно вода в горном источнике под звездным небом, безошибочно нашел Ло Бин-гэ. В нем не было ни ледяной стены, ни колючего презрения из его воспоминаний. Была спокойная, почти отстраненная внимательность, как у врача, осматривающего пациента. – Ло Бинхэ, – произнесла она, и ее голос, мелодичный и ровный, наполнил пространство между полками со свитками. – Как ты себя чувствуешь после пробуждения? Вопрос повис в воздухе, напоенном ароматом сандала. Ло Бин-гэ стоял, словно высеченный из камня. Его разум, привыкший к яростным бурям ненависти и подозрений, отказывался обрабатывать эту простую, лишенную яда фразу. Он видел ее губы, сложившиеся в вопрос, но смысл слов будто тонул в густом тумане его смятения. Женщина. Шэнь Цинцю – женщина. И она спрашивает о моем самочувствии. Это было настолько чужеродно для всех его законов этого мира, что его внутренняя вселенная дала трещину. Шэнь Цинцю, видя его немую, застывшую фигуру, слегка нахмурила изящные брови. Тонкая складка легла между ними, и это движение, столь естественное и живое, еще больше отделяло ее от каменного идола из его прошлого. Мин Фань, стоявший рядом, с тревогой покосился на наставницу, а затем резко, но беззвучно толкнул локтем Ло Бин-гэ в бок. Тот резко вздохнул, и связь между разумом и телом на мгновение восстановилась. – Со… со мной все хорошо, Шизунь, – выдавил он наконец, и его собственный голос, молодой и лишенный привычной власти, прозвучал для него чужим. Он склонил голову в почтительном поклоне, механически повторяя заученный жест. Шэнь Цинцю не ответила. Она плавно поднялась с циновки, и ее движения были исполнены той же безмятежной грации, с какой падает лепесток сливы. Подойдя вплотную, она остановилась перед Ло Бин-гэ. От нее пахло не пылью древних свитков, а легким, холодным ароматом зимней сливы и чего-то еще, неуловимого – возможно, чистой, неискаженной ци горного пика. Не спрашивая разрешения, она взяла его запястье своими пальцами. Ее прикосновение было прохладным и уверенным. Ло Бин-гэ внутренне напрягся, ожидая знакомого жгучего проникновения чужой духовной силы, грубого обыска его меридианов. Но то, что последовало, было иным. Ее энергия, тонкая и острая, как кончик иглы, плавно вошла в его точку на запястье. Она не ломилась, не рвала, а скорее ощупывала, изучала течение ци внутри него. И она, без сомнения, наткнулась на тот хаос, который бушевал в нем – не хаос юного ученика, а хаос разгневанного тирана, запертого в слишком маленькой клетке. Через мгновение она отпустила его руку. Ее темные глаза метнули на него быстрый, оценивающий взгляд, в котором промелькнула тень… не разочарования, а скорее понимающей серьезности. – Энергия твоя нестабильна и блуждает, будто встревоженный рой пчел, – произнесла она, и ее слова звучали как диагноз. – Месяц уединения не принес покоя твоему духу. Сегодняшний день посвяти медитации. Успокой ци в Даньтянь, прежде чем она нанесет вред твоим еще не окрепшим меридианам. Она повернула голову к Мин Фаню, который стоял навытяжку. – Мин Фань. – Да, Шизунь! – старший ученик почтительно сложил руки. – Через четыре дня мы отправляемся в город Шуанху. Подготовка повозок и лошадей ложится на тебя и Ло Бинхэ. Считай это частью его дисциплины. Также передай Нин Инъин, Сяо Лань, Ли Яо и Сун Цзи, чтобы готовились к путешествию. Пусть проверят свое снаряжение и талисманы. Мин Фань склонился в глубоком поклоне. – Понял, Шизунь. Исполню в точности. Шэнь Цинцю кивнула, и ее взгляд в последний раз скользнул по Ло Бин-гэ – все тем же непроницаемым, внимательным взглядом, прежде чем она плавно развернулась и вернулась к своему столику, словно отбросив их обоих из своего поля внимания. Диалог был окончен. Мин Фань вновь толкнул его в бок, уже менее резко, больше поторапливая. Они синхронно склонились в почтительном поклоне молчаливой спине Шэнь Цинцю, уже вновь погрузившейся в свитки, и вышли из прохладной полутьмы павильона в солнечный свет двора. Тишина между ними по дороге к воротам была плотной и многослойной. Ло Бинхэ собирал воедино свои расколотые восприятия, а Мин Фань, судя по всему, обдумывал поручение. – Слышал наставницу? Сегодня – медитация. Не вздумай увиливать. А с завтрашнего утра – за работу. Мин Фань бросил на него оценивающий взгляд, скользнувший сверху вниз. Его губы слегка искривились. – Вид у тебя и вправду, будто по горным тропам тебя волокли, а не в медитации пребывал. – Он фыркнул, но в его тоне не было той едкой, разъедающей злобы из прошлого. Скорее, это было привычное высокомерие старшего ученика, смотрящего на неуклюжесть младшего. – Не мудрено, что Шизунь обратила внимание. Месяц в затворничестве, а твоя ци всё ещё мечется, словно загнанный зверь в клетке. Приведи себя в порядок. Не позорь наш пик в Шуанху. Сказав это, Мин Фань развернулся и зашагал прочь по галечной тропинке, оставив Ло Бин-гэ в одиночестве посреди тихого дворика. Ло Бин-гэ не сразу двинулся с места. Он медленно поднял лицо к небу, где плыли редкие облака, и сделал глубокий вдох. Воздух был свеж и напоен чистотой горной ци – не той агрессивной, боевой энергией, которую он привык поглощать, а спокойной, умиротворяющей силой, питающей вековые сосны и прозрачные ручьи. Он потянулся, чувствуя, как молодые, незнакомые мышцы отзываются легкой тягучей усталостью. И именно тогда он ощутил её – лёгкое, почти невесомое прикосновение прохладного камня у основания шеи. Рука его инстинктивно потянулась туда, пальцы нашли знакомые, выточенные временем неровности. Он снял с шеи тонкий шнурок, на котором висела нефритовая подвеска. Небольшой кусочек бледно-зелёного нефрита, плохо обработанный, с едва намеченным узором облаков – подделка, безделушка, не стоящая и медного гроша. Но для него это была единственная нить, связывавшая его с туманным образом матери. В той жизни её отобрали у него в драке, когда он был ещё совсем ребёнком, слишком слабым, чтобы защитить даже эту память. Позже, став Владыкой Демонов, он сжёг дотла, перерыл земли, пытаясь найти её, но тщетно. Она была утрачена навсегда, как и всё то немногое, что у него было. А здесь… она была на нём. Целая. Его. Он зажал подвеску в ладони, ощущая её твёрдую, прохладную поверхность подушечкой большого пальца, проводя по каждой царапине, каждому изъяну, как по священным письменам. В горле встал ком. Глаза, видевшие падение богов и рождение новых адских бездн, неожиданно затуманились. Глупая, детская слабость. Он – Император Трёх Миров, – яростно думал он, пытаясь сдержать предательскую влагу. Как он может плакать из-за куска дешёвого камня? – Бинхэ? Голос прозвучал прямо за его спиной, тихий, но чёткий, как удар колокольчика. Ло Бинхэ вздрогнул так сильно, что чуть не выронил подвеску. Инстинкт, выкованный предательствами, сработал мгновенно: он судорожно сжал кулак, пряча нефрит, и резко обернулся, одновременно складывая руки в почтительном, отгораживающем жесте. Сердце бешено колотилось в груди, смешивая панику ребёнка, пойманного на краже, и холодную ярость владыки, застигнутого врасплох. Перед ним стояла Шэнь Цинцю. Она подошла совершенно бесшумно. Теперь он видел её вблизи, без стола между ними. Её черные глаза смотрели на него не в упор, а словно сквозь лёгкую дымку – внимательно, но без назойливости. Взгляд скользнул по его неестественно сжатым рукам, по влажным ресницам, которые он не успел полностью скрыть. – Извините, Шизунь, – голос его прозвучал хрипло, он заставил себя опустить голову ниже. – Ученик… ученик отвлёкся. Сейчас же приступлю к медитации, как вы повелели. Он ждал холодной отповеди, колкого замечания о слабости, приказа отдать то, что он прячет. Но её ответ был иным. – Неторопливость в движении ци – это тоже путь, – произнесла она тихо, и её голос был лишён всякого осуждения. Он был таким же спокойным, как журчание воды в фонтане позади. – А слеза, пролитая по прошлому, не делает тебя слабым. Она лишь означает, что память жива. – Она сделала небольшую паузу, и её взгляд на мгновение стал отдалённым, будто глядя на что-то за гранью видимого. – Если эта вещь дорога тебе, береги её. Но не позволяй ей утянуть твой дух на дно воспоминаний. Настоящая сила – в том, чтобы идти вперёд, даже неся груз прошлого с собой. Не ожидая ответа, она мягко кивнула и, развернувшись, пошла дальше, её зелёные одежды колыхались в такт шагам, словно листья бамбука на ветру. Ло Бин-гэ остался стоять, всё ещё сжимая в потной ладони прохладный нефрит, с сердцем, которое медленно утихомиривало свою дикую дробь. Её слова висели в воздухе, странные, непонятные, лишённые привычной ему жестокости. Они не вписывались ни в одну из известных ему схем. И эта непонятность была страшнее и тревожнее любой прямой угрозы.

***

Подготовка к поездке в Шуанху проходила в размеренном, деловом порядке, без суеты и лишних слов. После того странного разговора у бамбукового павильона их пути с наставницей практически не пересекались. Ло Бин-гэ выполнял поручения Мин Фаня по проверке упряжи и повозок, погрузке необходимых снарядов, всё больше погружаясь в наблюдение за новыми, непривычными гранями этого мира. Особенно его поражала Нин Инъин. В его воспоминаниях она была подобно живому пламени – весёлой, стремительной, настойчивой, всегда цеплявшейся за его рукав с требованием куда-то сходить, что-то посмотреть. Позже, став его первой супругой и управляющей гаремом, это пламя сменилось холодным, расчётливым блеском лезвия. Здесь же… здесь она была другим холодом. Холодом безразличия. Она ловко избегала его, её взгляд скользил мимо, как мимо столба или камня у дороги. Это настороженное отчуждение было даже более чуждым, чем её прошлая навязчивая привязанность. Что ему делать? Идти проторенной колеёй, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию? Или изменить тактику? Размышляя об этом, его мысли невольно унеслись в самую сокровенную, тщательно скрываемую глубину. Туда, где после столкновение с двойником, ему привиделся иной путь. Мир, где он не был Императором Трёх Миров, где не было бесконечного гарема и всеобщего страха. Там он был просто одним из сильнейших демонических владык, живущим в простом, но уютном доме среди гор. И там… там у него был супруг. Один-единственный. Его Шэнь Цинцю. Учитель, который в том миражном мире смотрел на него не с ненавистью или презрением, а с тихой, неподдельной нежностью. Это воспоминание-видение жгло его изнутри сладкой, невозможной горечью. «Глупости», – мысленно выругался он, отгоняя наваждение, и сосредоточился на дороге. Впереди, в долине, уже виднелись очертания города Шуанху. Городишко, хоть и не мог похвастаться размерами, оказался чертовски шумен и многолюден. Узкие улочки были запружены торговцами, ремесленниками, нищими и любопытными. По прибытии наставница без лишних слов в сопровождении учеников направилась в резиденцию господина Вана, местного толстосума, чья паника и щедрые обещания и привлекли внимание секты Цанцюн. Сам господин Ван, мужчина дородный, с маслянистой улыбкой и бойкими, бегающими глазками, встретил их в своём богато убранном кабинете, заставленном лаковыми ширмами и дорогой, но безвкусной утварью. – О, Госпожа Бессмертная! Наконец-то вы почтили наш убогий городишко своим присутствием! – запричитал он, суетливо кланяясь. – Спасите, умоляю! Мою бедную дочь, мою любимую наложницу… Ужас, один лишь ужас! Этот проклятый демон вытянул из них жизненные силы дотла! Словно сухие листья на ветру они обратились… Обещаю, секта Цанцюн будет дарована! Самые щедрые дары за поимку нечисти! Ло Бин-гэ, стоя в стороне в ряду других учеников, лениво скользил взглядом по вычурной обстановке. На его лице застыла маска почтительного спокойствия, под которой бушевала нарастающая головная боль от визгливого, пронзительного голоса хозяина дома. Тот без умолку щебетал, перескакивая с жалоб на дочь на сожаления о наложнице, при этом его холёная, украшенная перстнями рука то и дело поглаживала плечо новой, совсем юной девушки, робко и испуганно стоявшей рядом в роли свежей «утехи». Нечаянно Ло Бин-гэ бросил взгляд на свою наставницу. Шэнь Цинцю стояла неподвижно, как изваяние из яшмы. Но он, знаток малейших оттенков презрения и гнева, уловил на её лице едва заметное напряжение в уголках губ, легчайшую тень раздражения в глубине темных глаз и едва сдерживаемое отвращение к всей этой показной, гротескной скорби. Увидев это, он невольно позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку, тронувшую уголки его собственных губ. По крайней мере, в своей оценке человеческой низости они были единодушны. Шэнь Цинцю коротко и холодно кивнула господину Вану, всем своим видом давая понять, что аудиенция окончена. Не дожидаясь новых причитаний, она развернулась и направилась в отведённые для неё покои в восточном флигеле, явно жаждая наконец уединения, чтобы в тишине обдумать детали этого неприятного дела. Однако покой длился недолго. Едва она переступила порог своих апартаментов, как в тишине коридора прозвенел звонкий, настойчивый голос. – Учитель! Учитель! Нин Инъин, словно яркая бабочка в зеленых одеждах, подлетела к распахнутой двери и, не дожидаясь приглашения, бесцеремонно ухватилась за широкий рукав Шэнь Цинцю. – Учитель, можно я пойду с Мин Фанем осматривать… труп? – в её голосе звучало не столько отвращение, сколько жгучее любопытство. Шэнь Цинцю слегка наклонила голову, чтобы встретиться взглядом с ученицей. Её темные глаза были непроницаемы. Она подняла свободную руку и мягко положила её на макушку Нин Инъин, и одновременно освобождая свой рукав из цепких пальцев. – Осмотр останков – задача для тех, у кого нервы крепче и желудок устойчивее, – произнесла она ровным тоном, в котором не было осуждения, лишь констатация факта. – Твоя энергия слишком подвижна для такого скверного места. Возьми Ло Бинхэ и Сяо Ланя. Обойди окрестности города, особенно старые колодцы, рынки и заброшенные алтари. Используй Чжэнь Янь Фу для поиска следов тёмной энергии. И да, – она добавила, словно вспомнив, – по пути найди Сун Цзи и передай, чтобы она поговорила с той новой наложницей господина Вана. Аккуратно. Девушка выглядит напуганной, а страх иногда знает больше, чем язык. Нин Инъин на мгновение надула губки, явно разочарованная тем, что её не пустили на самое «интересное». Однако приказ учителя был неоспорим. Она неохотно кивнула, сложив руки в поклоне. – Поняла, Шизунь. Исполню. Развернувшись, она поспешила прочь, её розовые одежды мелькнули в конце коридора. Шэнь Цинцю закрыла дверь, наконец оставшись в желанной тишине. Снаружи доносился лишь далёкий гул города и щебет птиц в саду. Нин Инъин передала указание Сун Цзи, которая, кивнув с привычной серьёзностью, сразу же направилась в сторону внутренних покоев, и пошла разыскивать Ло Бин-гэ и Сяо Ланя. Найдя их у конюшни, она с неохотой озвучила поручение Шизунь. Вскоре трое учеников уже двигались по оживлённым улочкам Шуанху. Они старались выглядеть как обычные молодые люди из благородной семьи, вышедшие посмотреть на городскую жизнь: останавливались у лотков с дешёвыми безделушками, делали вид, что выбирают пряности или разглядывали вывески каллиграфов. Однако их взгляды, острые и внимательные, скользили не по товарам, а по стенам домов, земле под ногами, лицам прохожих, выискивая малейший намёк на искажение энергии, тень скверны. Сяо Лань, самый неприметный из троицы, время от времени незаметно вынимал из рукава подготовленные Чжэнь Янь Фу, проверяя их реакцию. Пройдя через оживлённый рынок, они свернули в чуть более тихую улицу, где пахло жареным маслом и специями. Сяо Лань, заметив лоток с дымящимися шашлычками из бараньей требухи, на мгновение замешкался. – Подождите здесь, я на минуту, – буркнул он, указывая на еду. – Куплю на троих. Мало ли, долго ещё бродить придётся. И, не дожидаясь ответа, он растворился в толпе у лотка. Тишина, повисшая после ухода Сяо Ланя, была густой и неловкой. Ло Бин-гэ наблюдал за Нин Инъин с прохладной отстраненностью, в которой не было ни капли его прежней досады или раздражения. Её холодность была куда более интересной загадкой, чем её навязчивость. Он решил прощупать почву. – Отчего шицзе Инъин столь… сдержанна в обхождении с этим шиди? – произнёс он, не поворачивая головы, будто разговаривая с резной деревянной колонной, на которую был устремлен его взгляд. Форма обращения была безупречно почтительной, но сама постановка вопроса, прямое указание на её поведение, граничило с дерзостью. Нин Инъин резко обернулась, словно её хлестнули по щеке. Её большие, обычно блестящие от любопытства глаза, сузились. Но в них вспыхнул не просто гнев. Это было нечто более острое, личное – ревнивое, ядовитое неудовольствие, которое она долго копила. Она уловила в его тоне не раненую гордость, а холодное, изучающее любопытство. Это обезличивающее равнодушие взбесило её ещё сильнее. – А тебе смешно? – выпалила она, её щёки залил яркий румянец от гнева. Голос сорвался на высокой ноте. – Совсем умом тронулся после своего месячного затворничества? Вообразил себе звезду с неба? – Она сделала резкий шаг вперёд, и её широкие рукава взметнулись, как крылья разгневанной птицы. – Ты думаешь, раз Шицзунь обратила на тебя внимание, ты уже вознёсся над всеми? Не важничай! Я вижу, как ты на неё смотришь! Она лишь снисходит к твоей… твоей неумелости, потому что ты ещё юн и не опытен! Не более! Ло Бин-гэ медленно повернул к ней лицо. В его глазах, которые она ожидала увидеть потухшими или испуганными, не было ни того, ни другого. Там был лишь спокойный, непробиваемый лёд, за которым бушевало что-то куда более тёмное. Эта невозмутимость обезоруживала. – Может, шицзе пояснит? – его голос прозвучал тихо, но отчётливо, словно лезвие, проведённое по шёлку. Он действительно вошёл в азарт. Эта вспышка, это неприкрытое чувство было куда привычнее, чем ледяное безразличие. – О каком «взгляде» идёт речь? И при чём здесь Шизунь? – Не хочу иметь дела с… с двуличными! – выкрикнула она, не в силах подобрать более точное слово. Её пальцы сжали складки платья. – Где этот Сяо Лань застрял? Уже... И в тот самый миг, когда последнее слово сорвалось с её губ, воздух вокруг них сгустился и похолодел. Оба почувствовали это одновременно – резкий, гнилостный сгусток тёмной энергии, просочившийся сквозь шум рынка, будто из-под земли. Это не было медленным распространением скверны. Это был внезапный, хищный выпад. Нин Инъин инстинктивно рванулась к рукояти меча, её глаза расширились от ужаса и осознания. Но она не успела. Из тени под навесом, из самой щели между камнями мостовой, вырвался не свет и не дым, а нечто вязкое и чёрное, похожее на жидкую тьму. Оно обволокло её с мгновенной скоростью, не дав издать ни звука. Один миг она стояла там, с перекошенным от шока лицом, и в следующий – её фигура исчезла внутри пульсирующего кокона из черной ауры, который тут же начал стремительно сжиматься и уходить обратно в щель. Ло Бин-гэ среагировал на долю дыхания быстрее. Его рука метнулась к пачке простых талисманов-дубликатов, выданных на случай тревоги. Он швырнул в сгущающуюся тьму Огненную Вспышку Фу. Бумажный талисман вспыхнул ослепительным пламенем, но чёрная субстанция лишь поглотила огонь с шипящим звуком, будто гася его в болотной трясине. Этого мгновения хватило, чтобы увидеть: кокон с Нин Инъин бесследно исчез, втянутый под землю. На месте, где она стояла, осталась лишь вмятина в пыли и слабый, угасающий смрад тлена. Вокруг воцарилась паника. Прохожие, только что занятые своими делами, закричали, заметались, сбивая лотки. Никто не понимал, что произошло, но животный ужас перед внезапной магией парализовал улицу. Ло Бин-гэ, игнорируя крики, резко огляделся. Его взгляд, острый как клинок, выхватил из мельтешащей толпы лежащую неподвижно фигуру у лотка с шашлычками. Сяо Лань. Он лежал ничком, рассыпав вокруг купленную еду, без признаков сознания. На его шее, словно отметина, виднелся странный синеватый отпечаток, похожий на след от щупальца или присоски.