Нарисованные лица.

День, последовавший за ночным советом, тянулся мучительно долго. Гэвин не находил себе места. Он бродил по знакомым уже залам, но теперь они смотрели на него иначе. Каждый портрет был не просто картиной, а тюремной камерой. Каждый взгляд, застывший на холсте, — немым укором или завистливым ожиданием. Он видел в них то, чем мог стать: прекрасным, вечным и абсолютно несвободным. Его тянуло к портрету Ричарда. Тот висел на своем месте, холодный и надменный, но Гэвину чудилась в чертах мазка тень той уязвимости, что он видел на холме. Той грусти по миру. «Ты моя новая тропинка». Слова жгли изнутра. Хэнк нашел его в библиотеке, бесцельно листавшим рассыпающиеся фолианты. — Ну что, детектив, взвесил все за и против? — старик опустился в кресло с привычным стоном. — Заманчивая перспектива, а? Вечная жизнь, красивый любовник-вампир, замок в придачу. — Заткнись, Хэнк, — беззлобно буркнул Гэвин. — Серьезно. Ты думаешь об этом как о спасении. Но это просто другая форма заключения. Ты будешь привязан к нему. К этому месту. К этой… тоске. Сильнее, чем я. — А что у меня есть вместо этого? — Гэвин швырнул книгу на стол, поднимая облако пыли. — Сбегу? Буду до конца жизни оглядываться, бояться теней и помнить, как это — чувствовать себя… живым на краю бездны? Или дождусь, пока Коннор не перегрызет Ричарду глотку в споре из-за меня, а потом не придет и за моей? Хэнк помолчал, глядя на него усталыми, знающими глазами. — Я тридцать лет наблюдаю за этим цирком. Коннор — прагматик. Он не уничтожит Ричарда, он сильнее. Ричард — страсть. Он может уничтожить себя сам, если эта страсть будет угрожать его «семье». Ты стал для него слабостью и смыслом одновременно. Это опасная комбинация. Ритуал… он может все изменить. Сбалансировать. Дать тебе силу, чтобы быть не слабостью, а… партнером. Или окончательно все разнести к чертям. —Т ы веришь в этот ритуал? — Я верю в то, что Камски был гениальным и сумасшедшим. Он создал эту тюрьму, значит, мог оставить и ключ. Добровольность — вот что важно. Не принуждение, не шантаж. Твой чистый, глупый, человеческий выбор. — Хэнк тяжело поднялся. — Я буду там. Для ритуала нужен «верный слуга». Черт знает почему, но Коннор и Ричард сошлись на моей кандидатуре. Видимо, тридцать лет службы что-то да значат. Даже если я для них всего лишь удобная мебель. Он ушел, оставив Гэвина наедине с самым важным решением в его жизни. Решением, которое нужно было принять до заката.

...

За час до заката Гэвин нашел Ричарда в его кабинете. Тот стоял у окна, за тяжелой портьерой, будто чувствуя приближающуюся тьму кожей. — Я сделаю это, — сказал Гэвин без предисловий. Ричард обернулся. В его глазах не было триумфа, только глубокая, почти болезненная серьезность. — Ты понимаешь, что это значит? Это не просто выпить моего вина. Это связать наши сущности. Твоя жизнь удлинится, твои чувства обострится. Но ты не станешь как я. Ты не войдешь в картину. Ты будешь… где-то посередине. И ты будешь привязан ко мне. Возможно, сильнее, чем к замку. — А ты? — спросил Гэвин. — Я… получу часть твоей жизни. Твоей воли. Это ослабит цепь, связывающую меня с холстом. Дало бы мне больше свободы. Но также сделает меня уязвимее. Зависимее. — Он подошел вплотную. — Я не могу гарантировать, что будет после. Коннор… — Коннор может идти лесом, — отрезал Гэвин. — Это мой выбор. Не твой, не его. Мой. Я не хочу бежать. Я хочу… остаться. Здесь. С тобой. И посмотреть, что из этого получится. Впервые за все время Ричард выглядел по-настоящему пораженным. Затем на его лице расцвела медленная, настоящая улыбка, лишенная привычной едкости. Он взял лицо Гэвина в ладони и поцеловал. Поцелуй был холодным, сладким и полным обещаний, которых не могла дать ни одна человеческая жизнь. Ритуал должен был пройти в старом бальном зале, под полной луной. Когда они спустились, все уже собрались. Помещение освещали десятки черных свечей, отбрасывающих дрожащие тени на стены. В центре на низком каменном столе стояла древняя чаша из темного, почти черного металла, покрытая причудливой вязью. Коннор стоял по одну сторону стола, его поза была напряжена, как у пружины. Маркус — по другую, наблюдающий и нейтральный. Хэнк, бледнее обычного, стоял рядом с чашей, держа в руках небольшой серебряный нож. Остальные вампиры расположились по периметру зала, их глаза сверкали в темноте, как у стаи хищников, ожидающих результата схватки вождей. — Последний шанс отказаться, смертный, — ледяным тоном произнес Коннор. — Этот путь ведет не к свободе. Он ведет в самую сердцевину нашей тюрьмы. — Я знаю, — коротко бросил Гэвин, не отводя взгляда от Ричарда.

...

Ричард кивнул Хэнку. Старик, поморщившись, провел лезвием по своей ладони. Темная, почти черная в тусклом свете кровь медленно заполнила дно чаши. Запах стал гуще, слаще. — Теперь ты, — тихо сказал Ричард Гэвину. Гэвин протянул руку. Хэнк, избегая смотреть ему в глаза, сделал точный, неглубокий надрез на его запястье. Алая, яркая, живая кровь хлынула струйкой, смешиваясь в чаше с кровью Хэнка. Две жидкости сплелись в причудливый, зловещий узор, но не слились полностью. Ричард взял чашу. Его руки слегка дрожали. Он поднес ее к губам и сделал глубокий глоток, выпивая смесь их кровей. Эффект был мгновенным. Он вздрогнул всем телом, как от удара током. Его глаза потемнели, наполнившись не только силой, но и чем-то новым — оттенком тепла, человечности. Он передал чашу Гэвину. — Пей, — прошептал Ричард, и в его голосе была мольба. — Довершись мне до конца. Гэвин поднес тяжелую чашу к губам. Запах был одуряющим — мед, медь, сталь и что-то невыразимо древнее. Он залпом выпил содержимое. Мир взорвался. Это не было похоже на укус. Укус был личным, интимным экстазом. Это было вселенским. Он почувствовал, как по его жилам разливается не просто сила, а сама сущность Ричарда — вековая тоска, холодная ярость, пресыщенность, острый ум, отчаянная жажда красоты и жизни. Он увидел вспышки воспоминаний, не своих: бал при свечах, лицо Камски, склонившееся над лабораторным столом, бесконечные ночи, глядящие в одну и ту же точку на потолке. И в ответ из его собственной груди, из самых потаенных глубин, вырвался поток его собственной жизни: гнев улиц Детройта, упрямство, скепсис, грубый юмор, жгучее желание доказать, горячая, простая человеческая ярость и… зарождающееся чувство, которое не смел назвать даже сам себе. Все это хлынуло в Ричарда. Он услышал крик. Не знал, чей — свой, Ричарда или может Коннора, который наблюдал за этим, сжав кулаки. Гэвин упал на колени, цепляясь за каменный пол. Его тело горело и леденело одновременно. Он чувствовал стены замка — каждую трещину в камне, каждую балку. Он чувствовал луну за толщей облаков, как пульсирующий серебряный шар. И сильнее всего он чувствовал Ричарда. Невидимую нить, туго натянутую между их сердцами. Боль, восторг, страх, надежду — все одновременно. Ричард тоже стоял на коленях, его спина была выгнута. Когда он поднял голову, его глаза сияли новым светом. Не вампирским красным, а глубоким, темно-серым, в котором теплился отблеск чего-то давно утерянного. — Связь… — прошептал он, глядя на свои руки. — Цепь… она все еще здесь, но… она не жжет.

...

— Что ты наделал?! — голос Коннора разрезал тишину. Он шагнул вперед, и его лицо исказила чистая, беспримесная ярость. — Ты не укрепил нашу природу, ты разбавил ее! Он в тебе! Эта… эта человеческая грязь! —Это не грязь, Коннор! — Ричард встал, и в его движениях была новая, гибкая сила. — Это жизнь! Та, которую мы потеряли! Он дал мне ее, а я… я дал ему часть вечности. Мы сбалансировали друг друга. — Баланс? — Коннор засмеялся, и это был ужасный, безрадостный звук. — Ты разрушил все! Теперь он часть уравнения! Слабое, непостоянное звено! Казалось, конфликт неизбежен. Но вмешался Маркус. — Остановитесь! — его голос прозвучал с неожиданной властью. — Посмотри на них, Коннор! Ричард силен, как никогда. Но в нем есть… свет. А в смертном — отблеск нашей стойкости. Камски говорил о симбиозе, а не о чистоте! Может, в этом и был истинный ключ? Не вечная изоляция, а связь с миром через того, кто может в нем жить! Коннор замер, его аналитический ум вынужденно обрабатывал новые данные. Он смотрел на Ричарда, на Гэвина, который медленно поднимался на ноги, ощущая свое тело новым, наполненным странной, тихой силой. Он был не ввмпиром. Он был чем-то другим. Больше. — Я буду наблюдать, — наконец ледяным тоном произнес Коннор. — Но если эта ваша… связь… поставит под удар наше существование, я уничтожу его. И ту часть тебя, что к нему привязана, брат. С этими словами он превратился в вихрь теней и исчез. Остальные, видя, что драма закончилась, стали тихо расходиться, бросая на пару последние взгляды — любопытные, завистливые, задумчивые. В зале остались только Ричард, Гэвин, Хэнк и Маркус. —Ну что ж, — хрипло сказал Хэнк, закручивая тряпицу вокруг своей порезанной ладони. — Поздравляю. Теперь вы официально самая странная парочка в радиусе ста миль. И мои проблемы, похоже, утроились. Но в его грубых словах Гэвин услышал ноту…облегчения. Маркус подошел ближе. — Цепь ослабла, но не порвана, — сказал он. — На следующее полнолуние… попробуйте выйти вместе. Не на час. На всю ночь. Ричард, ты, возможно, сможешь. — Он кивнул Гэвину и вышел, оставив их одних. Ричард и Гэвин остались вдвоем в мерцающем свете свечей. Связь между ними была осязаемой — теплое, живое присутствие в груди, тихий шепот чужих-своих эмоций на грани сознания. — Что теперь? — тихо спросил Гэвин. — Теперь, — Ричард взял его руку, и его прикосновение было уже не просто ледяным, а прохладным, живым, — мы учимся. Я — чувствовать мир твоими глазами. Ты — жить в ритме, длящемся веками. Мы ищем способ быть вместе. Не в тюрьме. В… союзе. Он повел Гэвина из зала, не в спальню, а на самую высокую башню замка. Они вышли на ветреную площадку под бесконечное, усыпанное звездами небо. Луна, полная и серебряная, освещала бескрайние леса и далекие огоньки человеческого жилья. — Я боюсь, — признался Ричард, не глядя на него. — Я тоже, — ответил Гэвин. — Но это лучше, чем бояться в одиночку. Они стояли молча, плечом к плечу, вампир и бывший детектив, связанные древней магией и выбором, сделанным от всего сердца. Внизу, в замке, Хэнк гасил свечи в бальном зале, ворча себе под нос. В своей мастерской Маркус смотрел на чистый холст, впервые за долгие годы ощущая желание рисовать. А Коннор стоял в темноте своей галереи, размышляя о переменах, слабостях и новых, неучтенных переменных. На башне Гэвин повернулся к Ричарду. Больше не было необходимости в словах. Их поцелуй под холодной луной был обещанием. Обещанием борьбы, открытий, боли и той странной, новой вечности, которую они только что начали писать вместе. Не как тюремщик и пленник, не как охотник и добыча. А как союзники. Как два сердца, бьющиеся в унисон в самом сердце древнего проклятия, которое, возможно, наконец-то начало меняться.