Нарисованные лица.

Комнату Хэнка в восточном крыле сложно было назвать личными апартаментами. Скорее, это была каморка прижимистого хранителя музея: застеленная серым солдатским одеялом койка, простой деревянный стол, заваленный книгами по реставрации и старыми томами по истории, шкаф с одеждой, пахнущей нафталином, и бутылка виски на подоконнике. Ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о жизни до. Хэнк сидел за столом, пытаясь чинить старые карманные часы, которые нашел в чулане. Его крупные, изуродованные артритом и временем пальцы неуклюже возились с крошечными винтиками. Это было его медитацией. Механизм был прост, логичен, предсказуем. В отличие от всего вокруг. Он почувствовал его приближение раньше, чем услышал шаги. Воздух в каморке стал еще прохладнее, плотнее. Тень в углу сгустилась, и из нее бесшумно возник Коннор. Он стоял, заложив руки за спину, безупречный в своем темном, простом костюме, смотрящий на Хэнка взглядом, в котором смешивались холодная оценка и привычное раздражение. — Ты пролил свою кровь в общей чаше, — произнес Коннор без предисловий. Его голос был ровным, лишенным эмоций, как доклад о погоде. — Наблюдательность — твоя сильная сторона, — проворчал Хэнк, не отрываясь от часов. — Что, пришел пополнить запас? Торопиться некуда, я пока еще не истек. — Я пришел обсудить твою недавнюю… сентиментальность. Ты вмешался. Ты сделал себя частью уравнения. Хэнк наконец отложил пинцет и повернулся, глядя прямо на вампира. — Я всегда был частью уравнения, Коннор. Просто удобной константой в углу. А теперь, когда уравнение усложнилось, моя константа вдруг стала переменной. Беспокоит? Коннор сделал один плавный шаг вперед. — Он опасен. Ричард теряет голову. А ты, вместо того чтобы охлаждать пыл, подливаешь масла в огонь своими рассказами о ритуалах. — Я рассказал факты! — Хэнк ударил кулаком по столу, заставив вибрировать винтики. — Тридцать лет, Коннор! Тридцать лет я тут, как мебель! Я видел, как они сходят с ума от скуки, как Хлоя плачет кровавыми слезами, глядя на одно и то же окно, как Маркус пытается стереть с себя краску пальцами! Ричард первый за столетие, кто увидел в этом смертном не просто еду! Может, это и есть выход? А не ваше вечное, чертово замирание в позе «прекрасного трупа»! Он тяжело дышал, его старческое лицо покраснело. Коннор наблюдал за этой вспышкой с тем же бесстрастием, с каким смотрел бы на бурю в стакане воды. — Выход, — повторил он. — Ты говоришь как человек. Всего лишь о нескольких десятилетиях твоего жалкого срока. Мы говорим о веках. О сохранении вида. Любая нестабильность — угроза. — Вида? — Хэнк горько рассмеялся. — Вы не вид, Коннор. Вы — коллекция ошибок сумасшедшего старика! И я — часть этой коллекции! Твоя личная, живая погремушка! Внезапно Коннор оказался прямо перед ним. Стремительно, беззвучно. Его рука с холодными, идеальными пальцами обхватила запястье Хэнка, резко поднимая его, чтобы обнажить старые, бледные шрамы от укусов на внутренней стороне руки. — Ты больше, чем погремушка, Хэнк, — тихо, но с лезвием стали в голосе, сказал Коннор. — Ты — моя гарантия. Моя связь с реальностью, которая не состоит из красок и лунного света. Твое упрямство, твой цинизм, твоя… живучесть. Это ценный ресурс. И я не позволю тебе растрачивать его на поддержку рискованных авантюр моего брата. Хэнк не пытался вырваться. Он смотрел в карие, абсолютно чужие глаза вампира, в которых иногда, очень редко, мелькало что-то, отдаленно напоминающее… не интерес. Что-то другое. — Значит, как всегда, — прохрипел Хэнк. — Делай, что велит хозяин. Молчи и терпи. Коннор наклонился. Его губы почти коснулись старой кожи на запястье Хэнка. — Я не требую слепого послушания. Я требую благоразумия. Ты служишь мне. Мне. Не Ричарду. Не его новому увлечению. И в награду за эту службу… — он провел клыком по тонкой коже, вызывая знакомую, леденящую дрожь, — …ты живешь. Ты остаешься собой. В этом мире, где всё стремится либо умереть, либо превратиться в пародию на жизнь. И он впился в вену. Это не было похоже на то, как пил Ричард у Гэвина. Не было страсти, экстаза, обмена. Это был эффективный, почти клинический акт. Принятие дани. Но Хэнк, зажмурившись от знакомой смеси боли и странного облегчения, знал, что это не совсем так. Если бы это было лишь функцией, Коннор не приходил бы лично. Не смотрел бы на него в этот момент. Не держал бы его руку с той же осторожностью, с какой держал хрупкую фарфоровую чашку. Через несколько минут Коннор отстранился. Капля крови исчезла с его губы одним движением языка. Хэнк, слегка пошатываясь, опустился на стул, прижимая платок к свежей ранке. — Их связь — факт, — сказал Коннор, его голос снова стал бесстрастным, деловым. — Ее нужно изучать. Контролировать. Ты будешь моими глазами и ушами рядом с ними. Сообщать мне о любой новой нестабильности. — Шпионить за твоим братом? — усмехнулся Хэнк, чувствуя слабость. — Заботиться о семье, — поправил Коннор. — Иногда для этого нужно делать неприятные вещи. Ты, как бывший полицейский, должен это понимать. Он повернулся, чтобы уйти, но задержался у двери. —И почини, наконец, эти часы. Их тиканье раздражает. Даже сквозь стены. Хэнк промолчал. Он слышал, как дверь закрылась, и остался один с гулом в ушах, вкусом виски на языке, который хотелось спрятать, и знакомой тяжестью в костях, которая напоминала ему, что он все еще жив. Все еще здесь. Он потянулся к бутылке на подоконнике, но вместо этого его взгляд упал на маленькое, пыльное фото в металлической рамке, стоявшее за ней. Молодой Хэнк в полицейской форме, улыбающийся, с собакой у ног. Другая жизнь. Он взял рамку, протер стекло рукавом. Коннор знал об этой фотографии. Никогда не комментировал. Никогда не приказывал убрать. Как будто оставлял ему этот маленький кусочек прошлого в качестве… чего? Платы? Жалости? «Моя гарантия. Моя связь с реальностью». Хэнк с силой поставил фотографию обратно. Он ненавидел эту тихую, растянутую на десятилетия зависимость. Ненавидел необходимость выбирать между прагматичным тюремщиком-вампиром и его одержимым братом, который нес в себе семена перемен — и хаоса. Ненавидел себя за то, что в этой ненависти было что-то еще. Что-то вроде понимания. Или привычки, въевшейся в кровь глубже, чем вампирский яд. Он допил остатки виски из горлышка, закусил и снова взял в руки часы. Тиканье действительно было громким. Напористым. Напоминанием о времени, которое для него текло медленно, но неумолимо, а для того, в чьей тени он жил, было лишь фоном. «Глаза и уши», — подумал он с горечью. Что ж. Он и так всегда за ними наблюдал. Теперь просто придется отчитываться. И надеяться, что когда пыль от этой новой бури уляжется, в живых останутся все. Или, по крайней мере, те, кому стоит оставаться.