Наивная голубка

— Она сказала "Умри... Дотторе..." и... — Путешественник из других миров не смог окончить фразу, отведя взгляд в сторону окна за которым медленно угасал закат. Коломбина едва заметно прикусила губу — сама виновата что попросила рассказать о том как именно происходило сражение с Дотторе и... как погибла Сандроне.       В наступившей тишине Куутар слышала лишь мирное сопение уставшей Паймон и тиканье часов — настенных, с фонтановским механизмом, с которыми не расставалась Сандроне даже в командировках в другие регионы Тейвата. Девушка вечно ворчала, что в лаборатории без точного времени — никуда, ведь пропустить время чаепития — самый главный грех.       Бывшая Предвестница закрыла глаза. Почему-то в голове всплыли воспоминания как когда-то, в чертогах поселения Детей Морозной Луны, она видела, как угасают смертные; видела печаль на их лицах, слышала плач и скорбь. Тогда она лишь кивала, с опечаленым видом принимала ритуальные слова утешения как данность, как часть странного человеческого обряда. Понимала, что уход из жизни человека — это потеря, и это больно. Понимала, но и не понимала одновременно.       А во времена, когда она была в Фатуи ей никто не объяснял — да и кому? Дотторе, которому плевать на человеческие жизни? Вечно занятому и опечаленому Капитано? Арликино и Синьора тоже не смогли бы объяснить — одной тяжело думать о возможно скорой гибели воспитанников, а другая давно заморозила свое сердце и чувства. Чайльд с ней не общался, а Пьеро, Понталоне и Пульчинелло явно были заняты чем-то более важным, чем объяснять богине Луны такие понятные людям вещи. Оставалась только... Сандроне. Но та лишь накричала бы на нее, если бы однажды Коломбина подняла этот "мешающий работе" вопрос и выгнала бы из лаборатории, не пуская вплоть до нового чаепития.       Сейчас, сидя в комнате, что заняла Седьмая Предвестница в Нашгороде во время операции по спасению Коломбины, и глядя на пустой рабочий стол, уставленный аккуратными рядами незаконченных формул, винтиков и отмытым от сажи паяльником, понимание потери обрушилось на нее всей тяжестью мира. Не в голову. Тяжесть потери сковала грудь, сдавила ледяными когтями живот, ударила по сведенным судорогой пальцам, вцепившимся в складки платья.       Абстрактные мысли богини, которая пыталась стать человеком, наконец сложились в одну ясную картинку. Терять дорогих людей действительно физически больно. Коломбина прикусила губу так сильно, что почувствовала привкус меди. Сама виновата. Сама спросила. Хотела знать каждую деталь, как будто эти подробности могли вернуть кусочек того, что ушло. Как будто, слушая о том, как Сандроне сама явилась на поле боя, как завершила формулу, как она нашла свой конец, — бывшая Предвестница могла бы хоть на миг ощутить то же бесстрашие. Как жаль, что завершение формулы требовало гибели Сандроне.       Какой же наивной голубкой Коломбина всегда была.       Девушка медленно встала, и мир поплыл перед глазами, разбиваясь на множество ярко-цветастых частичек. Нет, это было не от слабости, а от новой, невыносимой тяжести внутри, которая тянула вниз, к холодному каменному полу. Тянула сесть и разрыдаться. С глубоким вздохом Коломбина Гипоселения выпрямилась, сжав кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Сейчас в приоритете иное.       Мысли, еще минуту назад такие ясные и неумолимые, снова превратились в хаос. Богиня Луны, видевшая столетия, не могла справиться с простым, жутко человеческим чувством – с осознанием, что больше нет дорогово сердцу существа. Не абстрактного смертного, чью душу она проводила с ритуальной печалью. А Сандроне. Ворчливой, язвительной, помешанной на точности и чаепитиях Сандроне. — Арлекино… Она еще не уехала, — подсказал забытый девушкой иномирец, понявший какие сысли могли быть в голове Коломбины. Куутар улыбнулась и едва заметно кивнула в знак. — Благодарю, — только и сказала она, выскальзывая из комнаты и быстрым шагом направляясь туда где останавилась бывшая коллега.        Еще есть время. Последний шанс. Не для слов. А для… прощания. Чтобы последний раз увидеть. Чтобы запечатлеть в памяти не только живую, сердитую, склонившуюся над чертежами, но и эту, последнюю, тихую. Ту, что исполнила свой долг до конца.       Коломбина нашла Арлекино довольно быстро. Перуэр обсуждала что-то с двумя фатуями, но оборвала разговор, увидев Лунную Богиню. Взгляд Отца смягчился, кажется, прочитав все мысли на бледном лице Третьей Предвестницы за секунду. — Оставьте нас, — едва заметно махнула рукой женщина, и стоило подчиненным уйти, Слуга мягко улыбнулась, — Рада тебя видеть. Боюсь, что хавтра бы мы не смогли увидеться — мой корабль должен прийти довольно рано. — Понимаю, — Коломбина с трудом перевела дух после короткой, но эмоционально трудной пробежки, — Я... хотела... Арлекино... Позволь… позволь мне попрощаться. С ней. Еще раз. И потом с тобой.       Арлекино кивнула, понимая без лишних слов. — У тебя есть время до утра. Потом заберут тела, — Перуэр сделала шаг в сторону, пуская Коломбину в комнату где лежало тело погибшей Предвестницы и ее робота-помощника. Коломбина заглянула внутрь. В глубине, на специально оборудованном ложе, лежала Сандроне. Чистое, отглаженное платье. Руки сложены на груди. Лицо, обычно искаженное гримасой раздражения, сосредоточенной мысли или нескрываемого садизма, было спокойным. Неживым. Обыкновенно-кукольным. И это было неправильным.       Замерев на пороге, словно боясь нарушить хрупкую тишину, повисшую в комнате, девушка никак не могла найти в себе силы сделать шаг. Коломбина Гипоселения мотнула головой словно в попытке вернусь пропавшую на мгновение уверенность, и сделала шаг вперед, и дверь тихо закрылась, отсекая внешний мир и оставляя богиню наедине с этим невозможным, неправильным зрелищем.       Коломбина медленно подошла ближе. Взгляд скользил по знакомым чертам, по идеально уложенным волосам, по неподвижным рукам, лишенным привычного напряжения, всегда готовым к тонкой работе или резкому жесту.       "Как же неправильно", — вновь и вновь проскакивало в голове.       Сандроне никогда не была такой спокойной, вечно занималась чем-то. Покой этой куклы был деятельным, наполненным гулом механизмов, запахом пайки и скрипом мела по грифельной доске. Тишина Сандроне была сосредоточенной, колючей, всегда на грани взрыва. А сейчас... А сейчас это была пустота.       Коломбина опустилась на колени рядом с ложем, не в силах стоять. Холод каменного пола просачивался сквозь ткань платья, но внутренний холод был сильнее. — Мне так жаль, что по-нормальному мы не попращались... Как люди... как... — Коломбина смолкла, чувствуя как дрожат губы от переполняемых эмоций, — Как друзья. Даже похороны Синьоры не казались такими ужасными, как твой уход.       В ответ — лишь фантомное тиканье часов. Коломбина потянулась рукой, желая дотронуться в последний раз, но замерла в сантиметре от сложенных на груди холодных пальцев. Боялась. Боялась этого окончательного, неопровержимого холода. Вместо этого рука легла на край ложа, сжимая резной деревянный бортик так, что кости побелели.       Перед глазами поплыли образы, не воспоминания даже, а обрывки, вспышки: взъерошенная Сандроне, тыкающая пальцем в чертеж и что-то яростно доказывающая; ее сосредоточенный профиль при свете лампы, когда она чинила крошечную шестеренку; гримаса крайнего раздражения, когда Коломбина невзначай задела стопку расчетов; истинное бешенство от ночного пения Третьей Предвестницы; и… редкая, почти неуловимая улыбка, мелькавшая в уголках губ за чашкой чая, когда она думала, что никто не видит.       Сандроне всегда была резкой, колючей, неприветливой. Но была живой и искреней. И в своем странном, искаженном мире, где главными грехами были неточность, проваленый эксперемент и пропущенное чаепитие, она оставила для Коломбины место. Место, которое теперь навсегда опустело.       Боль, которую она пыталась осознать умом, обрушилась теперь чувствами. Коломбина не просто понимала потерю — чувствовала ее. Как рану. Как вырванный кусок самой себя, который и не подозревала, что имеет. Коломбина прижала ладонь ко рту, сдерживая рыдание, которое подкатывало к горлу горячим, колючим комом. Слезы, неподконтрольные и жгучие, потекли по щекам, оставляя соленые дорожки на коже. Она плакала молча, лишь плечи предательски вздрагивали.       Наверно, она плакала долго. Но искрене. Как человек, принимающий то что не все подвластно силам богини — если бы она имела достаточно сил, то попыталась бы вернуть Сандроне. Но даже боги равны перед смертью.       Лишь когда начали медленно опускаться на землю звезды, освобождая небо для Солнца, Коломбина медленно выпрямилась, стирая слезы тыльной стороной руки. — Ты выполнила свой долг, — тихо сказала Коломбина, обращаясь к тишине. Голос звучал чуть тверже, — Победила его. Для всех. Для меня. Спасибо. Никто не забудет твой подвиг. Мне жаль, что я никогда не понимала чувств людей и что... никогда не смогу подарить эмоции в ответ.       Девушка поднялась с колен, постояла еще мгновение, впитывая в себя этот последний образ. Не оборачиваясь, Коломбина вышла из комнаты. Дверь закрылась с тихим щелчком. В коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене, она сделала глубокий, прерывистый вдох. Боль никуда не делась. Она поселилась внутри, стала ее частью. Но теперь, признанная и оплаканная, она была хоть немного понятна.       Осталось последнее — проститься с живыми. С Арлекино, которая ждала в конце коридора. Предвестница кивнула и положила руку на хрупкое плечо Лунной Богини. Коломбина кивнула в ответ, собираясь с силами, чтобы произнести последние перед расставанием слова.