Тайна небес

Вход в резиденцию Баала напоминал не вызов, а капитуляцию. Лэйн шла по холодному, отполированному до зеркального блеска полу, и ее собственное отражение, искаженное слабым страхом и решимостью, уплывало у нее под ногами. Она ожидала угроз, пыток, открытого насилия. Она была готова стать мученицей, щитом, острием кинжала. Она не была готова к… чаю. Баал восседал не на троне, а в глубоком кресле у камина, где огонь плясал неестественно ровными, послушными языками. В воздухе витал тонкий аромат миндаля и старого пергамента. Он поднял на нее взгляд, и в его глазах не было адского пламени, лишь глубокая, бездонная усмешка, как у ученого, рассматривающего редкий, курьезный экземпляр. — Лэйн, — произнес он, и ее имя в его устах звучало как ласка, как что-то давно утерянное и найденное. — Я ждал. Подойди. Согрейся. Это было первое насилие. Нежность. Оно разбило ее оборону, как лезвие, входящее не в броню, а в щель между пластинами. Она села, автоматически приняв чашку из его рук. Пальцы не коснулись, но по ее коже пробежала волна тепла. — Ты думаешь о многом. О прошлом. О нем, — сказал Баал, отхлебывая из своей фарфоровой чашки. Он не спрашивал. Он констатировал. И он был прав. Внутри Лэйн что-то дрогнуло. Воспоминания о Каине — его грубоватой заботе, редкой улыбке, силе его руки — всплыли ярче, чем когда-либо. Но вместе с ними пришла и тень. Сомнение. Была ли та ее ссора с ним из-за пустяка настоящей? Не сказал ли он тогда, в тот день, устало отвернувшись, не «Я не могу», а «Я не хочу… с тобой»? Нет, этого не было. Или… было? Она моргнула, и образ Баала перед ней на мгновение поплыл. Ей показалось, что в уголке его губ дрогнула та же родинка, что была у Каина. Она резко потрясла головой. Чашка звякнула о блюдце. — Устала, — констатировал Баал, и в его голосе прозвучала неподдельная, ошеломляющая жалость. — Столько боли ты носила в одиночку. Он ведь не разделял ее с тобой, да? Он носил свою. Всегда свою. Каждое слово было отравленной иглой, впрыскивающей альтернативную историю. Вдруг в памяти Лэйн Кайн отворачивался не чтобы скрыть боль, а чтобы скрыть раздражение. Его молчание становилось не знаком доверия, а пренебрежением. А ее тоска по нему, ее верность… разве не были они на самом деле голодом души, жаждавшей того, кто увидит всю ее? Кто не будет отгораживаться стеной долга? Баал говорил. Голос его был тихим, гипнотическим, вплетающимся в трещины ее реальности. Он рассказывал не о себе. Он реконструировал для нее Каина. И себя в этих воспоминаниях. Баал становился тем, кто в тени подал ей воду, когда она плакала. Тем, чей смех она слышала сквозь стены и принимала за Кайнов. Тем, чье отсутствующее присутствие делало дом цельным. — Ты всегда этого хотела, — прошептал он, и теперь его лицо было в сантиметрах от ее. Его глаза отражали не ее, а какие-то чужие, сладостные сцены. — Не той любви-жертвы, которую он предлагал. А любви-всепоглощения. Я могу дать ее. Я — тот голод, который ты в себе давила. Она хотела крикнуть «нет». Хотела вскочить, выхватить клинок. Но ее тело было тяжелым, пропитанным этой новой, извращенной ностальгией. Желание поднялось волной — грязное, липкое, всепоглощающее. Желание не его, а того призрака, которого он создал. Желание быть желанной тем, кого никогда не существовало. — Перестань… — выдавила она, но это прозвучало как мольба. — Я не начал, — улыбнулся Баал. И растворился в тени. А из тени у камина вышел… Каин. Точная копия. Каждая черта, каждый шрам, знакомый запах кожи и металла. Только глаза. В глазах все еще danced та же бездонная усмешка. Лэйн замерла. Разум рвался на части. Это не он. Это маска. Игра. Психологическое насилие. Знание било в висках ледяным молотом. Но тело… тело отреагировало с предательской скоростью. Сердце заколотилось, дыхание перехватило, по коже пробежал жар. Годы тоски, вынужденной дистанции, невысказанного — все это взорвалось в ней при виде этой формы. «Каин» подошел, не говоря ни слова. Его большая, грубая рука коснулась ее щеки — точь-в-точь как тогда, в единственный момент близости, который она хранила как реликвию. Она зажмурилась, чтобы не видеть этих глаз, но это лишь обострило другие чувства. Его прикосновения были идеальной копией, святотатственной подделкой, от которой таяли кости. — Лэйн… — прошептал он голосом Каина, и в нем была та самая хрипотца. Это было последней каплей. Разум кричал о насилии, о кощунстве. Но другая часть, темная, запутанная им, изголодавшаяся по прикосновениям того, кого она любила, — сдалась. Она поцеловала его в ответ, яростно, отчаянно, пытаясь найти в этом фантоме крупицу настоящего, зная, что находит лишь бездну, которая манит. Он вел ее, ласкал, говорил слова, которые она мечтала услышать. И все это время, сквозь вуаль наслаждения и боли, она ловила его взгляд — взгляд Баала, холодный и торжествующий, наблюдающий за тем, как она сама предает свои самые святые воспоминания. Он заставлял ее не просто терпеть это. Он заставлял ее жаждать. Жаждать продолжения кошмара, обернутого в облик мечты. Когда все закончилось, и он лежал рядом, все еще в личине Каина, Лэйн смотрела в потолок, по которому ползали тени от слишком правильного огня. Внутри царила мертвая, оглушающая тишина. Насилие было совершено. Но не над ее телом. Над ее душой. Он спутал все карты ее прошлого, переписал любовь как предвкушение этого момента, а сопротивление — как лицемерие. Он повернулся к ней, и его губы, губы Каина, вновь прикоснулись к ее уху. Но голос, прозвучавший в нем, был уже без маски — чистый, шелковистый, невыразимо чужой голос Баала: — Завтра продолжим. Ты ведь помнишь, как мы ссорились в ту среду? Я покажу тебе, почему. Ты заслуживаешь знать всю правду. И Лэйн, глотая комок стыда и предвкушения, которого она уже не могла отрицать, молча кивнула. Клетка захлопнулась. Не из железа, а из ее же изуродованных воспоминаний и разбуженного им голода.