Об охотниках, бесполезных артефактах и не умеющих общаться вампирах

       — Чтобы я еще хоть раз согласился бегать твоей ручной шавкой по заданиям!               — Ты сначала хоть один приказ выполни, а потом болтай. Знаешь, как говорят люди; пустое слово как солома, что много местом, а мало весом.               — Не учи ученого, кровопийца проклятый!..               — А ты погромче ори, что я кровопийца. Видать, хочешь меня на костер, а себя в петлю за предательство, а, Ким Хонджун?              Охотник не ответил, продолжая сдавленно ругаться сквозь зубы и ковыряться на пыльной полке, выискивая артефакт. И дернул же черт связаться с чертовым Пак Сонхва, будь он неладен!.. И чего ему не жилось спокойно? Сейчас ходил бы, начищал свой любимый серебряный кольт, поигрывал агатовым браслетиком, зачарованным против нечисти, а не копошился в темной каморке. Это Паку хорошо: вампиры всегда в темноте видят, точно кошки дикие. А он, обычный человек, даже пальцы вытянутой руки различить не может. И сдалось ему, кровопийце, эту сраную шкатулку красть из охотничьего замка!..              И ладно бы просто решил свистнуть безделицу, так нет же: и Кима за собой потащил, шипя в лицо что-то о долге, о спасенной жизни и обязанности платить добром за добро. Хонджун бы плюнул ему в рожу да заорал бы, что, вообще-то, это сам Сохва ему долг за спасенную жизнь возвращал, а не просто так услугу оказывал. Но нет: нечисть сверкнула алым взглядом, клыки навострила, прижала к стене, приковала к месту стальной хваткой и пылким взглядом, и потек Ким Хонджун, как блядский ручеек, и забурлил, и согласился. Точнее, пролепетал что-то невразумительное, что вампир принял за согласие. А потом и не отвертишься ведь: слово дал, значит, держать надо. Не по-мужски ругаться с гадиной, доказывая, что он был не в себе, введен в заблуждение, приворожен и так далее. Вампирская магия и не на такое способна, он знает, он помнит, он попадался не раз под чары всемогущего и прекрасного Пак Сонхва.              Зачем ему, многовековому вампиру, понадобилась идиотская шкатулка охотников, Хонджун не знал. Артефакты в Главный замок, как за глаза называли резиденцию самого отбитого и безбашенного охотника Кореи, привозили со всей Азии. Тут были и нефритовые кинжалы, способные разбить любые оковы, и мощные талисманы от русалок и другой гадости, и плащи-невидимки, и серебряные пули, изрезанные витиеватыми узорами. Насчет последнего Ким впадал в «восторг» каждый раз: вот же самовлюбленный говнюк! Какая разница, какие там узоры на пуле, если все равно в теле нечисти плавится и полыхает? Но нет же: ему покрасоваться надо перед младшими товарищами и красотками-охотницами. Сплюнул на пол, закатывая глаза. Нарциссичный ублюдок, которого мама в детстве недолюбила и сбросила в помойку к сорокам, которые и научили все блестящее любить и коллекционировать. Коллекцию свою главный охотник обожал до дрожи. Держал все экспонаты под стеклом, чуть ли не алтари самым редким и красивым вещицам возводил. Но иногда случались сбои: иногда привозили ему какие-то безделушки без красивой обертки, без интересной предыстории, без впечатляющей магической силы или без толики смысла. Как та шкатулка, которую они сейчас ищут. Что за шкатулка? Хонджун не знает. Не знает как раз потому, что хозяин резиденции о ней молчал, потому что ценности она не представляла. Он ее ни открыть не смог, как ни бился, ни применения найти. Вот и пылилась в душной, воняющей плесенью и сыростью каморке, обреченная на вечные муки брошенности и одиночества.              И пылилась бы дальше, но к Киму в одну прекрасную ночь заявился сам Пак Сонхва. Присел в кресло, брезгливо скривившись, и, гордо вскинув голову глядя на стоящего человека сверху вниз, снисходительно потребовал шкатулку достать. Зачем она ему понадобилась, не объяснил. А Хонджун и не спрашивал. Ему, если честно, не до того было. Он старался прикрыться, точно стыдливый подросток, потому что только вышел из душа, вернувшийся после особо кровопролитной бойни с толпой тупых вурдалаков, и заодно пытался понять, как его десятки магических барьеров пустили ушлого вампирюгу в дом, в который даже тысячелетние демоны пробраться не могли. Сонхва голый охотник не интересовал даже; лишь оценивающе вскинул бровь, мельком оглядывая достоинство человека, а этот самый человек достоинство и потерял, стоило заметить, как после этого взгляда насмешливо дернулся уголок губ. Вот же!.. Гадина клыкастая.              В тот вечер принялся Пак шантажировать человека, очень недвусмысленно намекая о моральном долге за спасение жизни, и тот, по итогу, пал жертвой вампирских чар. На самом деле, никакого долга не было. Все началось еще несколько лет назад, когда Хонджун, будучи еще молодым и глупым младшим охотником в агентстве, шел домой после смены и забрел нечаянно в какой-то переулок, где корчился, подыхая, вампир. Судя по цвету глаз и истерически завопившим амулетам и оберегам, очень древний и сильный: такого просто так не завалить, а если завалишь, то вмиг взлетишь по карьерной лестнице. Кто-то изрезал бедолагу зачарованным оружием, изрешетил насквозь, и теперь тот валялся на земле, царапая когтями землю в попытке отползти поглубже в тень, чтобы спрятаться, как блохастая псина, и зализать раны. Как раз брезжил рассвет. Таким сильным особям солнечный свет не доставлял сильных мук и не мог убить, как вампирят послабее, но любой — даже такой величественный и могущественный — впадал в анабиоз, становясь сонной амёбой, не способной нормально защититься. А с такими ранами Сонхва не опаснее дохлой мыши: даже пинать жалко.              И любой нормальный охотник на месте Ким Хонджуна бы добил бедолагу и стал героем отдела. Сонхва, кажись, на то и рассчитывал, загнанным зверем глядя на человека и щерясь в беспомощной ярости, презрительно кривясь. Но Хонджун на то и Хонджун: глупости он делать любил. А недавно еще в их отделе появился мальчонка помладше, Чхве Сан, который за пару месяцев поднялся до звания Кима, а потом и перегнал его, заработав имя самого ловкого и беспощадного охотника, квалифицирующегося на вампирах. Что-то явно нечисто, подумал тогда обиженный Ким, униженный малявкой. А Чхве Сан с очаровательной улыбкой, нарочито вежливо глядя на коллегу кошачьими черными глазками, в которых плескалось чистой воды насмешливое, заносчивое превосходство, посоветовал Хонджуну побольше улыбаться и не быть таким тухлым куском дерьма. Тогда, глядишь, не только люди и друзья, но и очарованные вампиры сами потянутся. На людей Киму плевать: он старается работать в одиночку. А вот комментарий о его «непривлекательности» для вампиров закусил.              Вот только несколько недель спустя Хонджун внезапно открыл секрет младшего. Увидел, как в одном из грязных проулков тот флиртовал с молодым, красивым и колким на язык вампиром. Они были так увлечены друг другом и хорошей охотой, после которой у Сана появилось несколько сердец убитых кровопийц, преданных собратом, что не заметили угрюмого охотника, заметившего их. Ким вышел из тени лишь тогда, когда эти двое начали страстно целоваться, заныкавшись в темный уголок: терпение лопнуло, смущение обожгло щеки, стыд и обида захлестнули с головой. То есть, пока он, честный и неподкупный гражданин, своими руками зарабатывающий признание, не спит ночами, выслеживая нечисть, Чхве Сану достаточно лишь пососаться с каким-то вампирюгой, залезть к нему в штаны, а потом якобы невзначай «порезаться», подкармливая, и вот уже его ручной кровопийца преданно и послушно выводит десятки собратьев, кидая к ногам охотника. Вот так номер!              Сан тогда побледнел, испугался, принялся вымаливать, чтобы Ким сохранил его секрет и никому не рассказал. С вампиром этим, оказывается, они были знакомы очень долгое время: Чон Уена — как выяснилось, и у нечисти есть имена, надо же! обычно Ким их резал пачками, не интересуясь такими формальностями — укусили и обратили относительно недавно, а до этого они с Саном были лучшими друзьями с пеленок. И как же они бросят друг друга? А Сану деньги нужны: семью, лишившуюся отца-кормильца, содержать надо, у него еще младших братьев и сестер вон сколько! Так что решили по старой дружбе помогать друг другу. Уен кормится кровью добровольца, иногда перехватывая чего погорячее — Хонджун правда не хотел узнавать интимные подробности, но Чон и Чхве едва не светились от счастья, так что не фильтровали речь абсолютно, — а Сан работает, пользуясь помощью ручного вампира.              Ким сердобольный до ужаса. А еще принципиальный. Ему всех подряд убивать толку нет. Так что пригрозил, что будет следить, и, если Уен хоть какого-нибудь человечка ранит, то тут же сдохнет в агонии, а сам смирился с тем, что так и помрет неудачником, которого уделал малолетка.              А потом полудохлый Сонхва. Хонджун долго колебался, ходил кругами. Даже ушел, решив пустить все на самотек. Но все равно вернулся. Гордыня и зависть взяли верх, а потому схватил потерявшего сознание вампира и притащил к себе в дом, отпаивая своей кровью и выхаживая. Когда Пак Сонхва проснулся, видок у него, конечно, был хреновый. Мало того, что чуть сердца не лишили, так еще и притащили невесть куда, где все вокруг оберегами и артефактами увешано. Но он, высокомерно вскинув подбородок, смотрел на то, как хорохорится человек, пытающийся выглядеть вальяжно и надменно. Судя по брезгливо сморщенному прямому носу, получалось просто отвратительно. Так что решили заключить соглашение: Сонхва помогает Хонджуну добывать сердца вампиров, а Хонджун «долечивает» его, неприкаянного, и ослабляет барьеры, чтобы кровопийца мог уйти из дома и отправиться гулять на свободе. Держать-то такую зверюшку под боком совсем не хотелось. Паку это предложение, мягко говоря, было до одного места, но он понимал, что сдохнет тут же, ослабленный и голодный, еле приведенный в сознание в логове искусного охотника, а потому, подавив рвотный позыв и показательно скривившись, пожал крепкую мозолистую ладонь, заключая сделку.              Вот только если Уен таскал Сану слабеньких вампиров, и Сан зарабатывал уважение числом, то Сонхва решил, видать, поиздеваться. Предупреждал за недельку-другую, что нашел подходящего кандидата, а потом приводил охотника в назначенный ночной час к логову какого-нибудь сильного вампира, который сотни лет на земле живет и миллионы людей перебил. Помогал, правда, гадина, когда совсем худо было, но чаще всего разваливался где-нибудь неподалеку и с наслаждением смотрел за представлением, принимая потом поток дерьма и нецензурной брани на свою прекрасную, ухоженную головушку. Так что охоты Хонджуна проходили редко, но с размахом, и имя он начал набивать себе медленно, но верно.              И все было прекрасно, пока обозленные вампиры, решив придушить человечишку, вырезающего сердца их главарям и местным вампирским авторитетам, не решили подкараулить того после выматывающей охоты и не напасть. И Ким бы точно умер, если бы не появившийся вовремя Сонхва, который с дьявольским рыком разодрал на клочки нападающих — те явно были могущественному многовековому вампиру не ровня, — а потом едва не досуха выпил бедолагу Хонджуна в качестве «оплаты» за труд личного телохранителя. Никто его телохранителем быть не просил, но тот, видимо, уже давно вынашивал план по воровству штучки из Главного охотничьего замка Кореи, так что таскался следом за охотником, выжидая удобный момент, чтобы героически появиться и поиграть в мессию.              Ким никакие долги возвращать не собирался, уверенный, что жизнь за жизнь уже была спасена. Но Пак придерживался другого мнения. И вот они вдвоем, в душных костюмах, приглашенные на вечеринку самовлюбленного самого крутого охотника, пригласившего юное дарование на бал, трутся друг о друга в каморке с ненужным забытым барахлом, шипя проклятия и обещая убить друг друга, как только эта омерзительная пытка окончится. Сонхва пропустили по билету «плюс один», а тот, обладающий невероятной силой, даже не поморщился, когда его принялись проверять на входе. Без труда притворился человеком, взмахнул пару раз ресницами, околдовав стражников, и юркнул со своим «кавалером», играя роль примерного и покорного спутника. А потом этот примерный и покорный потащил Хонджуна за собой, стоило всем, изрядно напившись, приняться танцевать и гоготать так, что внимания никто не обратил на двух исчезнувших пройдох.               — Я тебе глотку перегрызу, — шептал Сонхва на ухо, наслаждаясь возможностью капать охотнику на мозги нескончаемым брюзжанием. — Мне эти ваши человеческие вшивые амулетики уже вот тут засели, — где они там засели, Ким не стал интересоваться и переспрашивать. Даже не обернулся.               — Сонхва, — протянул, зло пихая вампира, которому дурно было в грязи и пыли, локтем, — а, Сонхва. Иди нахуй.              «Вшивые амулетики» сделать ему, разумеется, ничего не могли. Но перманентное нахождение в столь энергетически заряженном и вычищенном от нечисти месте оставило на нем, непревзойденном и потрясающем, болезненный отпечаток. Он стал слегка неуклюжим и неповоротливым, реакция была заторможенной, а идеальная осанка слегка просела под гнетом усталости и раздражения. Он неповоротливо потоптался на месте, роняя какие-то длинные палки, прислоненные прямо так к стене и забытые, и врезался в полку с кучей звоночков и бубенчиков.               — Да что ж ты творишь-то, а?! — потянул вампира на себя, зло щерясь. — А если услышит кто?               — Давай, мальчишка, еще громче вопи, — посоветовал, с элегантностью контуженной кошки выворачиваясь из хватки. — Тогда точно услышат. И тебя прибьют без суда и следствия за то, что нечисть в дом притащил, — зарычал, наклонившись к лицу вплотную так, что Ким почувствовал тонкий приятный аромат, исходящий от белоснежной кожи. Сладковатый, терпкий, напоминающий какие-то цветы. Четкая ассоциация с запахом погребальных ароматических масел и жженого ладана ударила наотмашь, и мурашки поскакали по рукам, а в горле вмиг пересохло. — А меня всей толпой прижмут и убьют.              Алый отблеск в глазах заставил ноги подкоситься, а внутренности перевернуться. Он всегда ощущал себя так странно, когда они с Его Высочеством Старым Брюзгой принимались пререкаться, и угрожающий низкий голос вибрировал в напряженном воздухе, пригвождая к месту. О, Пак Сонхва был так прекрасен в гневе! Да даже и не в гневе: все девицы, стоило ему где-то появиться, тут же вешались на шею, и сначала Хонджуна это забавляло, а потом начало раздражать. Вообще-то, он тоже неплохо выглядит, а еще остроумен, отважен, очарователен и хорошо сложен. Да, низковат, но ведь харизма какая! Не то что грубый и заносчивый, молчаливый, как ледышка, Сонхва, который губы в презрении кривит чаще, чем угрожает Хонджуну шею свернуть. А он, нужно отметить, угрожает по несколько раз на дню.              Не то чтобы Хонджуну было обидно или завидно… просто неясная тоска пополам с досадой накатывала, стоило увидеть, как Пак милостиво кивал влюбленным девицам — да и юношам, что уж юлить, — позволял касаться холодных аристократических ладоней или даже приобнимать. Люди едва от восторга не падали, когда неприступный красавчик улыбался уголком губ и звал уединиться. А Ким зло дожидался спутника, следя, чтобы никакой охотник не нарушил покой парочки. Была ли это его обязанность? Ну… нет. Но не мог же он бросить свой личный радар на вампиров, правильно? А вдруг его поймают, убьют прямо во время… во время того, чем они там занимались. Хонджун подозревал, что Сонхва в такие моменты трапезничает. Но отчего-то девицы да юноши выходили следом не то что обескровленными и полубессознательными, а как раз наоборот: с лихорадочным румянцем, довольные, смотрели влюбленно и завороженно. А у охотника зубы от гнева скрипят, и он шипит, подгоняет кровопийцу, едва не рявкает, чтобы тот пуговицы застегнул, бестыжая морда!.. Ух, как он зол. А Сонхва каждый раз фыркает и удаляется с гордо задранной головой, уворачиваясь от настойчивых рук.              Вот, кстати, еще одна причина, по которой Хонджун все еще в тесной каморке с недовольным стариканом-вампиром: Сонхва постоянно избегал прикосновений и брезгливо отшатывался, стоило Киму хотя бы попытаться коснуться. Они прикасались друг к другу всего два раза: первый — когда заключали сделку и пожимали руки, второй — когда Сонхва с наслаждением пожирал полудохлого Хонджуна после героического «спасения» из лап недовольных вампирят. А своих многочисленных пассий только так ублажал!.. Даже позволял обнимать себя порой. И улыбался им! А Хонджуну он никогда не улыбался. Хонджуну он только глаза закатывал, скалился, языком цокал и многозначительно кривил брови. Обидно вообще-то. Они уже много лет бок о бок трутся, нет бы хотя бы на стадию «приятели» перейти — о стадии, как у Сана с Уеном, Хонджун даже думать боится — но, нет. Пак Сонхва непреклонен, а еще недоволен всем подряд, если это «все подряд» относится к Ким Хонджуну.               — Клыки спрячь, кровопийца, — двинул локтем вновь, наслаждаясь возможностью трогать непреступного.               — Я не нуждаюсь в твоих…              Громкий стук каблуков нарушил идиллию ссорящихся коллег по воровству, а потому оба заткнулись, напряженно вслушиваясь. Пара стражников шли, переговариваясь, и Сонхва, кажется, еще сильнее побледнел. Хонджун изумленно глянул на него.               — Чего такое?..               — Молчать, — величественно прошептал, и даже шепот его звучал, как раскаты грома. Вслушался, поджав губы, а потом зажмурился и помотал головой. — Один из них слышал тут шум, и они идут проверять.              Ким похолодел от ужаса. Им с таким трудом удалось пробраться в дурацкую каморку!.. А в этой части коридора была только она да черновые лестницы для слуг и стражи. Наверняка эти двое поймут, откуда доносился грохот, устроенный ранее неповоротливым кровопийцей.               — Что же делать… — засуетился, заозирался в поисках хоть чего-нибудь полезного, а потом едва не хлопнул себя по лбу: ага, смешно, «полезное» и в печально известной на всю Азию каморке, ну разумеется. — Блять…               — Веришь мне? — внезапно посерьезнел Сонхва. Плечи его напряглись.               — Нет, — машинально ответил Хонджун и с подозрением глянул на вампирюгу. Тот сжал пухлые губы в тончайшую полоску.               — Да мне плевать, если честно, — и, схватив Кима за плечи, со всего размаху впечатал в стену, вызывая еще больший грохот и лязг. Стражники, окончательно убедившись, что шум был, и им не послышалось, замедлили шаг, шумя оружием.               — Мудак!.. — сдавленно просипел охотник и попытался вывернуться, в благоговением внимая ощущению чужих сильных рук на плечах, но не тут-то было. В следующий миг тело его оцепенело от шока, а все ругательства вылетели из головы.              Острые клыки вошли прямо в сонную артерию, и шея моментально онемела. Знакомой слабости от потери крови не было, но и Сонхва не спешил отстраняться, лишь теснее вжимал человека в стену. Хонджун дернулся было, но плечо отнялось, а затем онемение перетекло и на грудь, и вот тут он испугался ни на шутку. Видимо, нечисть смирилась, что им не жить, а потому решила напоследок полакомиться досыта. Иначе такую самоубийственную авантюру охотник объяснить не может. Вот сейчас дверь распахивается, стражники видят накормленного вампира и бездыханное тело… а дальше что?              «Ой, ой, десертик подоспел!» — и после этих слов летит непутевая, не обремененная мозгами головушка с широких вампирских плеч.              Но что-то странное кольнуло живот, а сердце ускорило свой бег: Пак никогда — совсем-совсем никогда! — не пил его кровь напрямую. Только снисходительно пробовал иногда, тут же отплевываясь, так что ощущение бритвенно острых клыков в горле было… мягко говоря, необычным и новым. Нет, его кусали раньше. За столько лет службы и опасной охоты был покусан сотни раз и вампирами, и упырями, и всякими бесами. Пару раз даже при смерти валялся! Но именно быть укушенным Пак Сонхва… тем, кто ненавидит его нещадно…              Слабая дрожь прокатилась по телу, а жар спутал нервы, оголяя их и раздирая. В низу живота ощущение плотной, тяжелой теплоты, магнитного притяжения, будто свинцовый шар тянул к полу, и Хонджун с радостью скатился бы по стене, если бы между ног не вклинилось чужое колено, придерживая. Неясный стон сорвался с губ от этого чувства, а бедра и пах прострелило разрядом электричества. Дыхание стало глубже, прерывистее, сердце забилось сладко-сладко, насыщая тело кислородом и неведомым, инородным жаром, распространяя его толчками по сосудам, наполняя от кончиков пальцев до макушки. Резкие, выверенные движения ловко расстегнули одежду и почти разорвали рубашку, и Ким дрогнул, выгибаясь в спине, чувствуя, как притирается Сонхва.              Ну, нет!.. Он знал это чувство. Звериное, низкое и ревнивое вожделение поднималось внутри, насмешливо стягивая мышцы в паху. Не сейчас! Не время! Чертов Пак Сонхва! Ну, конечно, сейчас их поймают, свяжут и убьют, а он напоследок решил потрахаться. Замечательно! Просто гениально! Дайте два.              Клыки с пошлым чавкающим звуком покинули кожу, и Хонджун хотел было оттолкнуть сумасшедшего, высказывая все, что думает, но вдруг его заткнули поцелуем. Требовательный язык силой раскрыл податливые губы и юркнул внутрь, делясь отчетливым медным привкусом. Ким застонал, чувствуя, как клыки, не до конца спрятанные, царапнули губы, и вцепился в идеально уложенные волосы, растрепывая и оттягивая до болезненного шипения. Грубоватые ледяные руки сжимали бока, залезали в брюки и похотливо забирались под рубашку, впиваясь с такой силой, что наверняка останутся синяки. Вновь опустившаяся к паху ладонь — Ким нервно и хаотично лезет к Сонхва под одежду, на пробу вытаскивая рубашку из брюк, и едва не падает без чувств, когда тот сам направляет его руку ниже, вынуждая уложить ладонь на возбуждение.              Стонет и подается бедрами навстречу, запрокидывает голову, цепляется за стену и плечи, выстанывает что-то нецензурное, пока Пак спускается мокрым поцелуем по подбородку к горлу, оставляет болезненные засосы на оголенных ключицах. Подхватывает Хонджуна под бедра и вжимает в стену, недвусмысленно проезжаясь привставшим членом по заднице, практически вбиваясь. Человек сознание потерять готов от того, как чувственно и проникновенно вампир выцеловывает его, как опускается ниже, оставляя отметины на груди. Он ерошит волосы, притягивает чужую голову к себе, бормочет что-то несвязное, чувствуя себя грязным, брошенным, униженным, но впервые в жизни любимым. Его так бережно придерживают, позволяя с силой царапать и тянуть, так ласково оглаживают, и с такой похотливой страстью целуют, что Хонджун готов понять и простить всех тех девушек и парней, что возвращались из комнаты с Сонхва с видом оттраханным и окрыленным.              Его ведет до жути сильно. Сколько времени прошло? Пара минут? Час? Внизу болезненно ноет, дыхания не хватает, а зудящее покалывание в шее на месте укуса распаляет и без того полыхающее синим пламенем желание, заставляя жалко, похотливо двигать бедрами навстречу, выпрашивая ласку. Его целуют, глядят, изучают пальцами и ногтями, его рот и шею вылизывают совершенно омерзительно и пошло, но Хонджун отдается, покорно разводит ноги шире, податливо льнет к чужой груди, выстанывая мольбы. Душно, жарко, приспущенная расстегнутая одежда липнет к коже, и та неприятно зудит от соприкосновения с тканью. Гнев и обида затапливают валовой волной: ну почему именно сейчас?! Ким готов в любое время дня и ночи в будущем, если, дай бог, они выберутся живыми; он с радостью, ради приличия поворчав, в любой позе предстанет перед Его Величеством, мстя несколько часов без остановки, что смел избегать, бросать и запираться невесть с кем, когда рядом всегда есть готовый на все безбашенный охотник, который с ума сходит от красоты и величия!..              Плотная, пульсирующая тяжесть ощущается такой правильной, что Ким уже не может себя сдерживать. Прижимается с поцелуем, требуя сделать хоть что-то с этим безобразием, и плевать ему и на стражу, и на остальных охотников в здании. Во рту сухо до невозможности, горячий воздух, вбираемый короткими, рваными вдохами, сопряженными с мелкими подмахиваниями бедрами, иссушил глотку, пот течет по спине рекой. Никогда и ни с кем в жизни он не был так перевозбужден! Они точно лапают и целуют друг друга уже минимум полчаса, и мозг отказывается думать, что случилось со стражниками и куда они делись. Сейчас все, что он хочет — более близкого, тесного контакта. Чтобы Сонхва смотрел на него алыми глазами. Чтобы струйка крови — его, Хонджуна, крови — текла по пухлым губам. Чтобы вбивал так сильно, вытрахивая душу, чтобы человек потом сутки еще дрожал и трепетал от слабости во всем теле. Мир плывет, Ким старается сосредоточиться на Сонхва, ласкающем его искусно и ловко, но мысли утекают сквозь пальцы.              Твою ж мать!.. Жмурится и сжимает зубы, чувствуя, как ходят желваки. Язык изучает его горло, зализывает оставленную ранку от укуса. Страсть затмила разум, и Хонджун совершенно не против.              Однако в следующую секунду, когда нетерпение готово было выплеснуться через край, дверь с грохотом распахнулась, и послышался лязг оружия.               — Кто здесь?! Выхо… д-ди…              Нет! Ким готов истерично верещать, брызжа слюной. Нет! Никакого «выходи»! Пусть сначала зайдет нормально!              Он ревниво тянет Сонхва на себя, рыча проклятия и обещания открутить бошки нарушителям момента, а тот крупно вздрагивает и поднимает голову, глядя на ворвавшуюся стражу.               — Боже правый… — выдохнул второй незнакомый голос со стороны двери. Гадкая ехидная насмешка пролетает в голове незаметно: о, нет, никакого «боже» здесь и сейчас нет. Он их, открестившись и разрыдавшись, спешно покинул, как только вампирские клыки вошли в кожу. — Это… это что?..               — Извините… — простонал хриплый грудной голос, и охотник с протяжным стоном двинул бедрами, ощущая, как сладострастная волна прокатилась по телу от звука гипнотизирующего, мурлыкающего голоса. — Мы… выпили лишнего на балу и не смогли… — Хонджун чувствует жгучую ревность. Какого вообще черта Пак Сонхва смеет смотреть на кого-то, говорить с кем-то, когда перед ним послушно открытый и готовый ко всему Хонджун?! — Сдержаться… м-мы… — он неловко запинается и проглатывает слоги, будто смущен до невозможности, и Ким слушать не хочет весь этот ебанный бред.              Он с силой поворачивает лицо нечисти к себе и рявкает прямо в лицо.               — Я здесь! На меня, сука, смотри! — и целует, тут же мокро толкаясь языком и обнимая за шею, не дав отстраниться. Секунду Сонхва, кажется, в шоке и замешательстве, но тут же подхватывает темп, выстанывая что-то неопределенное.              Стражники, испуганно дергаясь, переглядываются и с грохотом закрывают дверь, спешно удаляясь и по пути шепчась, что точно сохранят в тайне, что знаменитый, искусный охотник на нечисть Ким Хонджун закрылся с красивым до одури незнакомцем в каморке, и там… ужас какой! Бедолаги вздрагивают, открещиваются, быстро читают молитву и спешно ретируются подальше, чтобы, не дай боже, не услышать чего еще.              А Хонджун в беспамятстве тает в крепких руках и едва не выходит из себя, когда прямо в поцелуй слышит смешок, а потом его резко и ловко отцепляют, прижимая к стене в таким видом, будто ничего не было. Только беспорядок на голове и растрепанная одежда смущенно намекают, что все происходило в реальности, и это не больная фантазия охотника, которому, походу, мозги на какой-то из вылазок отшибло, раз он видит такие влажные мечты.               — Эй!.. Вернись, — хмуро начинает Ким, силясь ослабевшими трясущимися ладонями скинуть чужие руки и притянуть вампира вновь, но тот смотрит удивленно и… черт. Кровь стынет в жилах, и Ким замирает.              Похоть тут же улетучивается, стоит столкнуться с этим прекрасным, ледяным, до боли знакомым взглядом. Мир, еще некоторое время назад застывший и сладкий, разбивается вдребезги, больно царапая внутренности. Сердце болезненно сжимается, пойманное в раскаленные тиски обиды, и после замирает, останавливается, затухает, и Ким становится тише вслед за ним. Смотрит расширенными от шока и боли глазами, не в силах пошевелиться, и чувстует, как земля уходит из-под ног. Как же… как же так? Что же это…              И вдруг мозг, наконец протрезвевший, загорается отчетливой, гадкой мыслью: яд. Вампирский яд. Его свойства еще не до конца исследованы, потому что живьем нечисть стараются не ловить в целях безопасности, но он, кажется, делает жертву слабой, податливой, вызывает желание остаться рядом с вампиром, а не бежать от него, как орет инстинкт самосохранения. Будто прочитав мысли, Сонхва кивает, приглаживаясь и приводя себя в порядок.               — Иногда мы выпускаем яд, если хотим, чтобы жертва меньше сопротивлялась. Он, как правило, ускоряет сердцебиение и вызывает всплеск дофамина, чтобы… как там выражаются люди? — нахмурился, и милая морщинка легла меж прямых бровей. — Чтобы человек был как будто «под кайфом» и не вырывался. У кого-то это вызывает спокойствие, у кого-то, наоборот, тревогу… но все-таки чаще, — внимательный взор, полыхнувший алым, — возбуждение.               — И ты, получается… — не в силах закончить мысль, ткнул пальцем на свою шею, где все еще зудел укус. Вампир изящно кивнул, потупив взгляд на мгновение.               — Нам нужно было отвадить стражу. Как показывает практика и ваша грязная человеческая натура, для вас секс — что-то базовое, что не является каким-то возвышенным и священным. Особенно в сочетании с алкоголем. Так что наживка была удачной, и они ее охотно заглотили.              Ком встал в горле, и Хонджун мог только кивнуть. Вот как… значит, его просто использовали. Грустная усмешка коснулась губ: вот же кретин! И чего нафантазировал? Что Сонхва также втайне изнывает от страсти? Что так же, как маленький глупый человеческий охотник, порой подолгу не может оторвать взгляд? Что наслаждается перепалками не из праздного интереса и многовековой скуки, а потому что это единственная возможность задержаться рядом и подольше полюбоваться утонченным, прекрасным лицом? А, ну да, это ведь все «грязная чеовеческая натура», которая не имеет ничего общего с чистой и благородной натурой величественных вампиров. И какие еще страсть, любования и прекрасные лица? К кому? К нему-то? К тому, кто меркет в тени великолепного спутника? На кого даже дурнушки в барах не смотрят, изнывая от благоговения в сторону Пак Сонхва? Идиот. Трижды идиот!               — Надеюсь, теперь мы в безопасности, — сухо произнес, одергивая одежду. Сонхва нечитаемо посмотрел на него долго и испытующе, но Хонджун на взгляд не ответил.              Медленно застегнул пуговицы, стараясь двигаться как можно размереннее, потому что каждое движение отдавалось глухой, тупой болью застарелой безответной любви, вырванной, вываленной на всеобщее обозрение и растоптанной в пыль. Закусил губу, борясь со слезами. Надо было держать себя в руках! Не поддаваться яду и поцелуям. Надо было помнить о том, что они совершенно из разных не только видовых групп, но и социальных слоев. Кажется, Пак был достаточно знатным, сильным, именитым вампиром… А Хонджун… а что Хонджун? Ничтожный мальчишка, идущий на поводу зависти и гордыни, что не смог добить вампира, а решил заключить с ним какую-то сделку. Затянул пояс, перешнуровал тесьму, пытаясь восстановить дыхание. Как назло, грудь трепетала и болела нещадно, точно ребра раскрошили в труху, а внутренности перемололи. Как же жалко он выглядел, наверное. Бедный знатный Пак Сонхва: вынужден своим вампириским ночным зрением наблюдать за тем, как трясется от обиды и унижения человек, старающийся привести себя в порядок и не разрыдаться.              Не получилось. Горячая слеза сорвалась с ресниц, и Хонджун рывком отвернулся к стене, чтобы не показывать клокочущую боль. Ему показалось, что Сонхва вздрогнул и, кажется, дернул в его сторону рукой, но списал это на усталость и галлюцинаци, вызванные переломанной надеждой хоть на что-то хорошее в этой поганой жизни. Лучше бы их поймали и казнили… Лучше бы Сонхва и правда выпил кровь до последней капли. Лучше бы он умер тогда, давным-давно, когда шестерки сильных вампиров решили отомстить. Лучше бы… руки обессиленно упали, и слезы градом покатились по щекам. Лучше бы они вообще никогда не встречались.               — Хонджун?              Собственное имя — удар хлыстом перед лицом. Упрямо сжал зубы и глубоко вдохнул.               — Давай поскорее найдем эту шкатулку и уйдем отсюда. Не приведи Господь, решат вернуться или привести кого-нибудь еще, — запрокинул голову и начал плывущим из-за слез взглядом изучать полки, перерытые вдоль и поперек. Сил поднять руки и изобразить бурную деятельность не было.               — Хонджун, она… — Ким мотнул головой, не желая слушать.               — Я хочу, чтобы мы разорвали сделку, как только я выполню твой приказ, — Пак опешил: они все еще стояли близко-близко, так что охотник почти физически ощутил, как тот застыл изваянием. — Мне больше не нужна твоя помощь. А тебе больше не нужен…              Я.              Хонджун сглотнул, не в силах озвучить эту тупую, рвущую тело на кровавые ошметки, мысль. До смешного нелепо… зная Сонхва и его презрительное пренебрежение, а был ли нужен он ему хоть когда-нибудь? Пак помогал из чести и нелепой договоренности, потому что не мог изменить своей благородной аристократичной натуре. Если бы у него был выбор, стал бы он таскаться с глупым человеком? Чувство одиночества и измученности вновь накрыли непроницаемой пеленой.               — Хонджун, я не хочу разрывать сделку, — абсолютно серьезно раздалось из-за спины, и Ким ухмыльнулся, не сдержав истерического смешка. Ах, сколько бы он отдал раньше, чтобы Сонхва хотя бы разок назвал его по имени!.. А то все «немытый охотник», «неотесанный грубиян» да «глупый, неразумный человек». Но сейчас не мог насладиться этой благодатью, утопая в тоске и печали.               — Да, да, как скажешь, — лучший способ бороться — плыть по течению и поддаваться. К тому же, он вампир, сильнее, быстрее, еще и с идиотскими клыками с ядом. Если сейчас начнет с ним спорить — окончательно сломается. А так еще есть шанс выйти отсюда в более-менее вменяемом и цельном состоянии, чтобы потом в тишине и одиночестве пустой холодной квартиры подумать обо всем еще раз. — Надо найти…               — Я хочу и дальше быть с тобой, — повысил тон, понимая, что его не слушают. — Мне… — внезапно замолчал, а потом встряхулся, и голос его вновь стал ледяным и надменным, таким же, как и всегда. Будто и не было этой теплой, трепетной минуты. — Ты не имеешь права помыкать мной, как тебе заблагорассудится. Я не твоя ручная псинка, чтобы выбрасывать меня за ненадобностью, Ким Хонджун.               — А, да?.. — кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони. — «Выбрасывать»… А уж Ваше-то Величество явно в праве распоряжаться мной, как забавной игрушкой, верно? — пугающе спокойно произнес, не поворачиваясь к собеседнику.               — Что?              В голосе его мелькнул ужас и что-то, похожее на боль, точно его глубоко ранили слова охотника. Ким зажмурился, силясь прогнать наваждение.               — Вы сами говорили много раз, что таскаетесь за мной лишь от скуки. А теперь… кусаете, впрыскиваете яд, пользуетесь моей… моим… — запнулся, не сумев подобрать правильное слово, чтобы не сознаться в безответной любви.               — Я не пользовался твоей влюбленностью в меня, Хонджун, — Ким вздрагивает и едва не теряет равновесие, но крепкая рука подхватывает под локоть. Он… знает?! И как давно? — Уже пару лет знаю, — и снова будто прочитал мысли. — Я… — рука на локте сжалась на миг крепче, а затем потянула на себя, поворачивая человека лицом. Хонджун против воли посмотрел в глаза напротив и застыл, увидев мучительную, всепоглощающую вину. — Я просто искал повод.               — Повод?.. — осипшим голосом переспросил, уточняя. Пак кивнул.               — Та шкатулка… это фамильная реликвия. Ее похитили из нашего семейного поместья более четырехсот лет назад во времена войны. Спрятали где-то на японском архипелаге. И года три назад, когда эта шкатулка появилась в Корее, я сразу же нашел ее и вернул. Она уже давным-давно у меня.              Хонджун окончательно запутался. Что это значит? Его мало того, что использовали, еще и хотели выставить на посмешище? Или хотели унизить, ткнув носом в то, что он даже бесполезную коробку найти не может? Видимо, неприятные размышления исказили лицо, потому что Пак внезапно глубоко вздохнул.               — О чем бы ты ни подумал; нет, нет и еще раз нет. Я не собирался никак тебя оскорблять, обвинять или унижать. Мне было необходимо остаться с тобой наедине в замкнутом пространстве.               — Но… зачем? — пробормотал, не понимая, к чему тот ведет.               — Потому что хотел убедиться, — сверкнул алым взором.              Пауза повисла дамокловым мечом, и Ким завороженно смотрел на то, как перетекают красные, багряные, алые всполохи в поблескивающих хищных глазах. Наконец он не выдержал.               — В чем?               — В том, что именно я чувствую к тебе. И… я убедился. Уже давно начал замечать, — сглотнул, очаровательно опуская глаза в пол и выглядя таким беззащитным, что в голове что-то переклинило. Не может опасный кровожадный вампир выглядеть так невинно. — Человеческая кровь меня почти не удовлетворяет. Я… стал чаще отправляться на охоту, — это правда. В последние несколько месяцев Ким охранял покои чуть ли не раз в неделю, хотя до этого Пак отлучался разок в месяц. — Это все с той поры, когда ты спас меня, — наконец выпалил, — и дал испить своей крови. А после той ночи, когда я вытащил тебя из лап шайки бездарных упырей, — сталь и неприязнь вернулись на миг в голос, тут же вновь смягчаясь. — Понял, что никакая иная кровь более не насыщает.              Подобно раскату грома. Охотник уставился на Сонхва, не смея и слова вставить. Они смотрели друг на друга непозволительно долго, а после Ким переступил с ноги на ногу, бросив на собеседника взволнованный взгляд.              — Ты знаешь, почему большинство охотящихся вампиров убивает своих жертв? Даже если не хотят и потом очень раскаиваются, — Хонджун помотал головой. О, он часто встречал кровопийц, которые ноют и рыдают, молят о пощаде, отнекиваются и заверяют, что не хотели убивать, и просто так получилось. Но Ким принципиальный: ему на их истерики плевать. Навредил человеку — умри. Вечная борьба двух рас. Как-то не до разбора причин было. Сонхва же, увидев отрицательный ответ, скривился. — Ну, конечно, вам, охотникам, лишь бы кинжалом помахать да из пистолета пострелять, — Хонджун проигнорировал выпад, недовольно дуясь в ожидании ответа на поставленный вопрос. Сонхва еще немного побурчал, а потом скрестил руки на груди. — Видишь ли, все дело в том, какие отношения связывают вампира с человеком, на которого он охотится. Можно сказать, — вздохнул, — у вас, людей, то же самое: вам плевать на всех, кроме ограниченного круга лиц. Им вы не можете причинить боль, о них бессознательно заботитесь и пытаетесь уберечь их. Рядом с ними ваше настроение стабильнее и так далее. У нас не такая уж большая разница. Например, мне плевать, умрет незнакомый человек или нет. Он лишь пища: как для вас куры. Но если я причиню боль тому, кто мне дорог, или случайно убью его… — он судорожно вздрогнул, прикрыв глаза, а, когда открыл, охотник опешил от плещущейся в глубине расширенных зрачков боли. Он никогда не видел на лице Пака такой сильной муки, и от этого сердце сжималось в тиски и загнанно ныло, выло от сожаления и сочувствия. Бледный лик был изрезан сомнениями и непонятным волнением, мрак придавал вампиру вид отрешенный, неземной. — И потому наш яд действует с такой силой, с какой мы хотим. И остановиться нам легче, не иссушая полностью, хотя остановиться порой очень и очень трудно, — он мимолетно нервно облизнулся, и горящий взор на миг опустился на аппетитную шею оцепеневшего на эту долгую секунду человека. — Если плевать — можем вообще не пользоваться ядом, и пусть добыча погибает от агонии и боли. А если, наоборот, кого-то слишком ценим… — и вновь неясное волнение в выражении лица, неизвестная природа которого пугала и завораживала. Пак мельком взглянул на внимательно слушающего человека. — Стараемся… доставить максимальное… удовольствие, — голос его стих под конец, бесцветно угасая, и затерялся в далеком шуме музыки. Они смотрели друг на друга непозволительно долгие минуты. Что-то необъяснимое висело меж ними тяжелым, желанным, душащим чувством, и мысль невыносимо назойливо вертелась в черепушке, но Хонджун никак не мог ее ухватить и хотя бы рассмотреть подробнее. Он не понимал, что это за настойчивое прозрение, постоянно ускользающее. Наконец Сонхва чинно вытянулся, и, Ким клянется, щеки его блеснули, а в глазах мелькнул странный огонек. — Ким Хонджун, я хочу заключить с тобой новое соглашение. Я не трону более ни одну живую душу, не наврежу ни единому человеку, а ты… позволь мне питаться твоей кровью. Я клянусь: не будет ни дня, когда ты испытаешь боль, — рука против воли метнулась к шее, и вампир участливо прищурился, улыбаясь. — Было больно? — тот помотал головой, и Пак кивнул. — Вот видишь? Я не лгу.               — Это что, я… буду твоей консервой? Ты запрешь меня и будешь доставать по надобности?              Лицо нечисти осталось непроницаемым, но рука медленно опустилась. Он смотрел на человека так, будто был чем-то ужасно разочарован, а после рвано вздохнул.               — Ты идиот? — тот аж рот открыл. Слышать подобное из уст чопорного и возвышенного аристократа — что-то невероятное. Грешным делом подумал, что все-таки его выпили досуха, и теперь его несчастная шкурка валяется в пыльной кладовой, пока душа видит прелестные сны, где они с Сонхва могут быть вместе, и все это не шутка. — Ким Хонджун, ты идиот, — отступил, морщась, точно от боли. — Я не могу так больше… Ты просто непробиваемый тупица и упрямец.              Только он хотел возмутиться, как все еще пахнущие кровью губы накрыли его собственные приятной, знакомой тяжестью, и Хонджун застыл в изумлении. Точно сон! Точно его убили, распотрошили, сожрали, а теперь все коллеги и друзья плачут над изуродованным телом! Не может это быть правдой.               — Я требую перебраться в нормальное место, — резко и властно, так, как любил и умел, гордо задрал подбородок, изгибая бровь, — и продолжить то, что началось сумбурно и совершенно нелепо. Ким Хонджун, я сказал, что люблю тебя.              Человек так и застыл, не находя слов от замешательства и ступора. В голове абсолютно пусто и летает вольный ветер, насвистывая тупую влюбленную мелодию. Сердце вновь начало биться и заходиться в трепете, пока радость заполняла каждую клеточку тела, переплетаясь с обидой. Разве можно так пугать?! Он занес руку, а затем ударил вампира в плечо с такой силой, что тот покачнулся.               — За столько лет так и не научился нормально разговаривать, — недовольно прошипел. — Придумываешь тупорылые планы.              И Сонхва в ответ лишь виновато улыбнулся. Улыбнулся. Ему. Только ему.              И вмиг на душе стало слаще.