15 минут назад

Проклятый. Нет, треклятый Кевин Дэй. Он делал с Рико что-то неправильное, вязкое, такое, от чего мысли начинали ходить кругами, будто застряли в замкнутом коридоре без выхода. Голова гудела, давление поднималось где-то за глазами, и всё это из-за одного человека на экране. Треклятый Кевин Дэй, который взмывает в воздух в прыжке, слишком легко для тела, которое уже должны были сломать окончательно. Мяч у него. И в этот момент мир сужается. Экран будто стягивается, темнеет по краям, оставляя только его руки, только то, как он держит клюшку. Не инструмент. Не оружие. Продолжение тела, продолжение кости, вросшее в ладони намертво. Так держат то, что нельзя потерять, потому что если отпустить - рассыплется всё остальное. Правая. Конечно правая. Левая где-то рядом, присутствует номинально, как тень, как напоминание о том, что не всё теперь работает так, как должно. Кевин замахивается, и в этом движении нет показной красоты, нет прежней дерзости. Оно чуть осторожнее, чем раньше, чуть тяжелее, будто воздух стал плотнее именно вокруг него. Бросок. Неидеальный. Совсем немного. Почти незаметно для тех, кто смотрит без прошлого, без памяти. Чуть ниже. Чуть не так. Не тем углом. Вратарь отбил спокойно, почти лениво, без надрыва и без лишнего движения, будто этот бросок не требовал от него ни внимания, ни уважения. Мяч ушёл в сторону, игра потекла дальше, а трибуны взорвались. Вой поднялся сразу, рваный, грязный, смешанный с тем самым звуком, в котором нет поддержки, только голод. Воронята подхватили его мгновенно, будто ждали повода. Они выли от разочарования так, словно им что-то пообещали и отняли в последний момент. И это было почти смешно. Совсем недавно они убеждали себя, что им плевать, что у них нет ни надежд, ни чувств, кроме ненависти к беглецу. А теперь срывались, как дети, которым показали конфету и тут же убрали руку. Вороны скулили противно, надломленно, не понимая сами, что именно их злит сильнее. То ли то, что Кевин не дожал, не вытащил, не сделал идеально, как должен был. То ли то, что они видят знакомую схему, знакомое давление, знакомую охоту на слабое место, и узнают в этом самих себя. Эти уроды режут Дэя после травмы, методично, без стыда, и это бесит. Бесит не потому, что это неправильно, а потому что слишком правильно. Рико смотрел на экран и не испытывал иллюзий. Он знал. Если бы Кевин стоял сейчас против них, если бы вышел на поле в другой форме, вороны вцепились бы в его травму ещё злее, ещё жёстче, без пауз и без сомнений. Они бы давили до конца, до хруста, до срыва, до того момента, когда человек перестаёт быть игроком и становится препятствием. Брекенриджские Шакалы. Само название уже звучало как диагноз, как приговор, который зачитывают ровным голосом, не глядя в глаза. Рико прокручивал его в голове снова и снова, будто от этого можно было что-то изменить. Он ждал момента, когда удастся продавить хозяина, когда получится перетащить всё это гнездо в их округ, ближе, под контроль, туда, где можно будет вычистить таблицу, скинуть этих ублюдков с верхушки, раздавить, стереть, заставить замолчать. Шакалов не должны были подпускать к Кевину. Не сейчас. Не в первый матч после травмы. Не тогда, когда он ещё ходит слишком аккуратно, когда бережёт себя так очевидно, что это видит любой слепой. Не должны были, чёрт возьми. Это было нарушением негласных правил, если такие вообще ещё существовали. Брекенриджские Шакалы были крупными, сильными, сытыми победами. Они сидели на вершине таблицы, как хозяева мира, и знали, что им ничего не будет. Их подпускали ко всем. Им позволяли всё. И какой-то идиот решил, что именно они - подходящий первый соперник для Лис с полуживым Кевином Дэем. С Кевином, который ещё не собран до конца, который держится на злости, упрямстве и привычке не падать окончательно. Система была гнилой. Настолько, что даже не пыталась скрываться. Она позволяла сильным рвать слабых и называла это игрой. Она ставила на поле тех, кто ещё не оправился, и тех, кто умеет добивать, и делала вид, что так и должно быть. Шакалы не играли - они проверяли. Давили, лезли в стыки, били туда, где легче всего сорвать. Пытались доломать того, кто и так держится на честном слове. Уроды. Кевин осекается снова, на долю секунды, на ничто, но этого хватает. И Рико уже не слышит вой сокомандников, не вслушивается в этот слаженный, раздражающий фон. Он просто перестаёт обращать внимание, как перестают слышать шум вентиляции в комнате, где живёшь слишком долго. Лицо остаётся спокойным, почти скучающим, будто результат его не касается, будто внутри не поднимается это липкое, мерзкое чувство удовлетворения, которое он тщательно прячет даже от самого себя. Морияма знал. Он слишком хорошо знал, почему Кевин играет так. Почему движения стали рваными, почему решения принимаются на полсекунды дольше, почему броски выходят не такими, какими должны быть. Переучиваться - это всегда ад. Особенно когда речь идёт не о технике, а о теле, которое предало. Правая рука теперь тянула на себе то, что раньше делалось автоматически, без мыслей, без усилий. И каждое движение давалось Кевину через напряжение, через привычку терпеть, через это тупое упрямство, которое всегда было его главной проблемой. Ему было тяжело. Это было видно даже тем, кто не хотел видеть. И в какой-то извращённой логике Рико мелькала мысль, что всё могло быть проще. Намного проще. Если бы этот идиот сдержал слово. Если бы действительно умер там, где обещал, умер без экси, без поля, без клюшки в руках. Тогда всё закончилось бы. Без этих жалких попыток собрать себя заново, без этого мучительного возвращения, без необходимости смотреть, как он снова и снова встаёт. Но нет. Кевин был слишком упрямым, чтобы отпустить. Он держался за игру так, будто это был последний орган, который ещё функционирует. И в этом было что-то неправильное. Он должен был беречь руки. Должен был остановиться. Но, глядя на клюшку в его правой ладони, Рико чувствовал, как внутри поднимается тёмное, острое желание. Такое простое и такое знакомое. Желание лишить его и этого. Потому что если сломать всё до конца, тогда, возможно, наконец станет тихо. Морияма до сих пор слышал этот хруст. Не как звук - как воспоминание, въевшееся в череп, как тёплое липкое эхо, которое не выветривается ни алкоголем, ни победами, ни чужими криками. Он помнил момент до секунды: правильный угол, нужное давление, не спешка и не ярость - чистая выверенная работа. Так ломают не руку. Так ломают траекторию жизни. Так ломают второго сына экси, аккуратно, без суеты, как будто вправляя мир на место. Иногда Рико думал, что мог бы прийти на его могилу. Встать, посмотреть вниз, может быть, пустить слезу - из вежливости, из привычки изображать что-то человеческое. А может, рассмеяться и станцевать, если день выдался особенно паршивым. Настроение у него всегда было вещью нестабильной, скользкой, как кровь на плитке. Но Кевин не умер, и этого было достаточно. Даже лучше. Потому что смерть - это конец, а Рико никогда не любил точки. Он предпочитал растянутое, тянущееся, медленное. Ему хватало смотреть. Смотреть, как исхудалый, измотанный Дэй выходит на поле, как будто каждый шаг даётся через внутренний торг. Смотреть, как он держит корпус чуть иначе, как осторожничает, как бережёт левую руку, будто она сделана из стекла, будто одно неверное движение - и всё снова рассыплется с тем самым звуком. Левой. Ведущей. Той самой рукой, которая раньше резала пространство корта так, что зрители забывали дышать. Рукой, которая делала его не просто игроком, а чем-то большим - тенью бога на корте Эдгара Аллана, красивой, страшной, недосягаемой. Теперь эта тень была рваной. Короткой. Она дергалась под прожекторами, ломалась о собственные движения. Рико ломал руку Кевина не потому что сорвался. Не потому что кровь ударила в голову или что-то там щёлкнуло внутри. Нет. Это было слишком чисто для срыва. Слишком спокойно. Он делал это тогда, когда зависть и ревность доходили до той стадии, где они перестают жечь и начинают холодно направлять движения. Когда внутри всё выровнено, собрано, когда решение уже принято и осталось только довести его до логического конца. Кевин был непослушным. Слишком живым. Слишком уверенным в том, что ему позволено больше, чем остальным. Он смотрел не туда, думал не так, двигался не по тем линиям, которые для него были начерчены. Игрушки не должны так себя вести. Игрушки либо принимают форму руки, которая их держит, либо их переделывают. Ломают аккуратно, чтобы больше не могли встать так, как раньше. Чтобы каждое движение напоминало, кому они принадлежат. Рико был уверен, что этого хватит. Был уверен, что после этого Кевин исчезнет. Не сразу - постепенно. Сначала из игры, потом из чужих разговоров, потом из памяти. Он ведь сам говорил. Он ведь не раз повторял, почти ласково, почти по-дружески, что без экси Кевин Дэй не существует. Что без корта, без скорости, без этой чёртовой ведущей руки внутри него просто пусто. Он обещал. Он клялся. В тот день, когда Кейли Дэй смотрела на него слишком внимательно и задавала вопросы, на которые не стоило отвечать честно. Когда она спросила, насколько ему нравится экси, он сказал правду. Слишком близкую к правде. Экси было всем. Экси было дыханием. Экси было тем, без чего не выживают. И Кевин должен был умереть не телом - чем-то более надёжным. Тем, что не видно на рентгене. Но он встал. Рико до сих пор помнил это ощущение - не ярость, не удивление, а тяжёлое вязкое недоумение, как будто мир позволил себе ошибку. Кевин не исчез. Он вышел на поле снова, уже другой, медленный, осторожный, будто каждый шаг давался через внутренний счёт. Он больше не летал, не резал пространство, но он был. Дышал. Двигался. Смотрел на ворота так, словно ещё имеет на это право. Это бесило и одновременно выматывало. Потому что Кевин Дэй должен был остаться воспоминанием. Самым лучшим и самым отвратительным сразу. Доказательством того, что в экси выживают только те, кто не ломается. Или ломает других быстрее. Он должен был быть красивым прошлым, запечатанным в чужих страхах и разговорах шёпотом. Не этим - живым напоминанием о том, что даже правильно сломанное иногда продолжает существовать. Но этот ублюдок выжил. Он просто выжил, будто забыл, что мир для таких, как он, не оставляет шансов. Сбежал. Да, именно так. Свалил к тем, кого Рико презирал больше, чем всех остальных - к команде, где победы пахли грязью и пылью, где экси играли словно дворовую драку, без правил, без порядка, без величия, без того чего он сам вложил в каждую клеточку своих подопечных. Кевин там начал заново. С нуля. С правой рукой, как калека, как новичок, как щенок, которому оторвали лапу и велели бежать, ловить, выживать. С каждым ударом клюшки - медленно, осторожно, будто боясь самой силы, которая ещё осталась внутри. Рико наблюдал и смеялся. Смеялся тихо, сквозь зубы, потому что был уверен: это не возрождение, это жалкая агония, из которой невозможно сделать что-то стоящее. Он видел, как Дэй пытается вспомнить движения, как каждый бросок отдаётся эхом в его костях, в каждой мышце, как будто тело помнит боль и страх больше, чем разум. Но он встал. Каждый раз, медленно, аккуратно, не спеша. И с каждым разом эта осторожность сводила Рико с ума, вызывала одновременно злость и восхищение, ненависть и болезненную горечь. Он сбежал к мусору лиги, к тем, кто никогда не достоин уважения, а всё равно учился, цеплялся за экси как за последнюю ниточку жизни. И это раздражало Рико больше всего - то, что даже после того, как его сломали, кости пересекались и трещали, обещания смерти были дано и почти выполнены, Кевин Дэй остался живым. Остался дышащим, остался движущимся, остался вызовом. Он жил, и это стало новым наказанием для Рико, новым проклятьем, потому что теперь он должен был наблюдать, как его «игрушка» учится заново, медленно, осторожно, израненная, но несломленная.