15 минут назад

Но первым сегодня пострадало не тело и не команда. Первым был Кевин даже если его не было рядом. Дверь распахнулась слишком резко полка не выдержала первого же толчка и то что было аккуратно расставлено годами полетело вниз. Книги по любимой истории Кевина те самые с загнутыми страницами с пометками на полях с чужим миром в который он прятался когда реальный становился слишком тесным посыпались на пол вместе с самой полкой. Грохот был глухой тяжёлый будто ломались не доски а что-то живое. Бумага разлетелась страницы раскрылись как раны и в этом шуме не было ни ярости ни облегчения только тупая механическая разрушительность как если бы руки работали сами без участия головы. Полка рухнула окончательно и осталась лежать перекошенная бесполезная а тишина после удара стала ещё хуже чем сам звук. Рико остановился не потому что хотел а потому что взгляд зацепился. Фотография выскользнула из книги и легла криво как будто и она пыталась сбежать но не успела. Мысли о дяде о словах которые придётся подбирать аккуратно о голосе который нельзя дрогнуть отодвинулись куда-то вглубь стали фоном шумом как вентиляция в пустом коридоре. Всё внимание сжалось до этого куска глянца до чужого прошлого которое внезапно оказалось слишком близко. На снимке Кевин держал клюшку так будто она была продолжением руки будто без неё он развалился бы на части. Он улыбался широко слишком живо для этого места для этих стен для всего что они пережили. Эта улыбка всегда была такой будто он не замечал трещин под ногами будто светил нарочно слишком ярко и Рико от этого хотелось морщиться как от резкого света после темноты. Кевин всегда улыбался во все зубы и каждый раз эта улыбка вызывала одно и то же желание проверить насколько она хрупкая. Выбить их по одному и посмотреть как быстро исчезнет это сияние как лицо перекосится как радость обернётся пустотой. Взгляд соскользнул дальше и уткнулся в другое изображение в себя самого ещё мелкого угловатого слишком худого но уже уверенного в том что мир обязан подстроиться. Он стоял за спиной Кевина обхватив его как-то неловко слишком тесно как будто боялся что тот вырвется если ослабить руки. Большая ложка для слишком шумного слишком живого ребёнка. Тогда это казалось правильным почти смешным. Рико помнил как гордился своим ростом как ловил взгляды других детей как наслаждался тем что был выше сильнее заметнее. Это чувство превосходства въелось в кости ещё тогда и с тех пор никуда не делось. Он смотрел на снимок и в голове всплывало другое прошлое не запечатлённое камерой. Комната которую они делили воздух пропитанный чужим присутствием постоянное ощущение вторжения. Кевин слишком часто позволял себе лишнее слишком легко переступал через очерченные линии будто не замечал их вовсе. Нарушал правила с той же привычной улыбкой словно они были придуманы не для него. Нарушал границы касался взглядом словами движением будто проверял сколько ещё можно откусить прежде чем получит по рукам. И он знал на что давить на эту двойку на щеке на своё место рядом на статус который ему позволяли потому что он был рядом с королём. Рико сжимал пальцы глядя на детскую фотографию и думал что если бы тогда было можно если бы мир позволил он бы уже тогда объяснил как всё устроено. Кто первый кто второй и кто вообще не имеет права выбирать. В свите может быть королева может быть тот кому дозволено стоять рядом но это место никогда не равно первому. Король не делит трон он лишь позволяет находиться поблизости. И Кевин слишком часто забывал об этом слишком часто вёл себя так будто границы можно двигать будто порядок не высечен навсегда. Он уже заранее видел это как будто картинка сама прокручивалась в голове без его воли. Бумага не выдерживает долго. Ни одна не выдерживает. Эта фотография тоже обречена разлететься на рваные куски с белыми краями с обрывками чужих лиц и пустыми местами там где раньше было что-то цельное. Не сейчас так позже. Сегодня завтра через неделю разницы почти нет. У всего здесь один и тот же конец. Он всё равно кладёт её на письменный стол аккуратно почти бережно будто этот жест ещё что-то значит. Стол завален другими снимками они висят на стене над ним приклеенные как попало перекошенные с пузырями клея и кривыми швами. Эти фотографии рвали слишком часто слишком зло слишком без остановки. Бумага трескалась под пальцами как сухая кожа и каждый раз приходилось возвращаться и собирать их обратно сидя часами в тишине между тренировками когда тело уже не слушается а голова гудит как пустой зал после матча. Он помнил как склеивал их кусок к куску стараясь совместить улыбку со щекой руку с плечом взгляд с пустотой. Клей засыхал на пальцах запах въедался и оставался даже после мытья. Два часа времени которые никто не считал важными. Два часа изматывающей возни с прошлым которое упрямо не хотело оставаться целым. Каждая склейка выглядела как шрам. Не скрыть не сгладить только оставить как есть. Они висели на стене слишком заметно слишком живо будто нарочно выбрали это место чтобы каждый раз попадаться ему на глаза. Лица Кевина смотрели оттуда спокойно и упрямо с той самой лёгкостью которая никогда не принадлежала Рико целиком. Эти фотографии не кричали не обвиняли они просто были и этого хватало. Насмешка тихая липкая въедливая. Не плевок в лицо а что-то хуже напоминание о том что ушло но почему-то не умерло. Он ловил себя на том что смотрит на них дольше чем нужно. Как на рану которую давно пора закрыть но рука каждый раз останавливается. Королева ушла бросив королевство на пепел и холод но её тень всё ещё сидела рядом с троном. Въелась в стены в привычки в дыхание. Предательство должно было выжечь всё подчистую оставить пустоту и облегчение но вместо этого осталась вязкая тишина и это ощущение что кто-то вынул из него что-то важное и ушёл не оглядываясь. Рико знал что по правилам таких не возвращают. Таких ломают стирают переписывают как ошибку. Но мысль о том чтобы снова поставить её рядом чтобы вернуть всё в знакомые очертания цеплялась как заноза. Король мог быть милостивым если хотел. Мог закрыть глаза на трещины на грязь на упрямство. Мог принять обратно к престолу не потому что простил а потому что без неё этот зал казался слишком пустым слишком тихим слишком неправильным. И эта готовность была хуже ярости. Хуже злости. Потому что в ней не было силы только усталое желание чтобы всё снова заняло своё место даже если это место давно сгнило. Фотографии его королевы были изуродованы до неузнаваемости разорваны в злости неровно с хрустом бумаги как рвут что-то живое и слишком личное. Края были махрятся как мясо на ссадине которую сдирают ногтями не потому что больно а потому что невозможно терпеть сам факт её существования. Он рвал их снова и снова будто надеялся что вместе с бумагой исчезнет смысл исчезнет память исчезнет это давящее присутствие. Но каждый раз выходило только хуже. Бумага поддавалась легко а внутри открывалось снова то же самое сырое место которое начинало кровить от одного взгляда. Память не уходила она только плотнее сжималась вокруг горла. Она заполняла всё пространство как дым после пожара густой тяжёлый липкий от которого першит в лёгких и мутнеет в голове. В этой комнате не было чем дышать и не было выхода. Каждый вдох давался через усилие через злость через тупую усталость которая оседала в костях. Хотелось не помнить не чувствовать не видеть но образы возвращались упрямо беззвучно и от этого было ещё страшнее. Они не нападали они просто ждали пока он снова поднимет глаза и поймёт что даже разодранные в клочья они всё ещё здесь. И никуда не денутся. И Рико правда начинает задыхаться. Не театрально, не красиво, а так как задыхаются в закрытых помещениях без окон когда воздух вдруг становится чужим и враждебным. В ушах стоит тонкий противный звон будто кто-то царапает стекло изнутри черепа. Губы машинально размыкаются ловят воздух жадно судорожно но каждый вдох пустой словно он втягивает пыль а не кислород. Грудь поднимается и опадает слишком часто слишком резко и от этого только хуже. Мысли идут ко дну одна за другой тяжёлые скользкие. Они не складываются в порядок не выстраиваются в линии они бьются в голове как крысы в карцере злые голодные они кусают друг друга но больше всего грызут его. И все до единой ведут к одному имени. Кевин. Оно сидит в голове как заноза как кость в горле. Он тащил его на себе слишком долго. Носил как знамя как доказательство собственного величия. Вёл через корты через ожидания через чужие взгляды через собственные больные фантазии о правильном порядке вещей где у короля есть королева и эта королева принадлежит ему по праву. Он строил это годами складывал слой за слоем и не заметил как сам же начал верить в эту конструкцию. А потом всё рухнуло. Не из-за удара извне не из-за предательства не из-за случая. Он сам передавил. Сам перегнул. Сам сломал и теперь стоит среди обломков не понимая куда делось чувство опоры. Внутри пусто гулко и стыдно. Он больше не возвышается над всем этим. Он опустился слишком низко. Не стоит. Лежит. Прижатый собственными ошибками. И в этот момент он не король и даже не тень короля. Он жалок. Сбит. Озлоблен. Он упал ниц как шавка которая сорвалась с цепи и не знает куда бежать. В голове снова и снова прокручивался голос Кевина. Не громкий, не пьяно-развязный, а тянущийся, вязкий, как будто он говорил изнутри бутылки или из глубины собственной усталости. Тогда, в один из редких вечеров, когда им позволили выйти за пределы гнезда, он смеялся слишком тихо и говорил вещи, которые никто другой здесь даже мысленно не трогал. Сказал, что гнездо - это рай для самоубийц, для тех, кто хочет исчезнуть. Не выкрикнул, не бросил это как вызов, а уронил между глотками алкоголя, будто случайную мысль, будто правду, которую уже не было сил держать при себе. И это было неправильно. В гнезде так не говорили. В гнезде вообще не позволяли словам иметь вкус. Там не выражались, не формулировали, не называли. Там существовали по уставу, по движению, по боли, которая считалась нормой. Никто не смел даже подумать в эту сторону. Никто кроме Кевина. Кевина, который успел вдохнуть другой воздух. Кевина, которого на короткие, жалкие промежутки выпускали наружу и который возвращался уже с этой трещиной внутри. Он говорил это не как насмешку над системой, не как бунт и не как глупую браваду. Он говорил это так, словно речь шла не о месте, а о людях. О них. И именно это бесило сильнее всего. В его голосе не было злобы, только сломанная обида, усталое раздражение и что-то ещё, почти жалкое. Он звучал так, будто его обокрали и даже не посчитали нужным извиниться. Будто ему пообещали одно, а выдали совсем другое и теперь делали вид, что так и должно быть.