15 минут назад

Он не помнил шума, не помнил, звал ли кого-то или просто выдохнул слишком громко. Комната расплывалась, стены отъезжали в стороны, и в этом дрожащем пространстве внезапно оказался Моро. Или он был там всегда, просто Рико раньше его не замечал. Мысли путались, цеплялись друг за друга, как провода после аварии. Он оказался на полу не сразу, а будто бы провалился туда, минуя само падение. Холод тянулся от бетона в спину, в плечи, в затылок. Руки Жана были слишком реальными. Тёплые, грубые, пахнущие потом и тканью. Он что-то говорил, быстро, рвано, слова пролетали мимо, оставляя только интонацию — резкую, злую, испуганную. Жан прижимал к его руке кусок собственной футболки, ткань мгновенно темнела, липла к коже. Рико смотрел на это отстранённо, как будто наблюдал чужую сцену, плохо поставленную, не по правилам. Так не должно было быть. Это не вписывалось ни в один расчёт, ни в один план. Но в этом была странная, почти унизительная лёгкость: теперь кто-то другой матерился, кто-то другой принимал решения, кто-то другой говорил о тренере, о помощи, о том, что надо звать, срочно, сейчас. Конечно, позовут. Он знал это так же ясно, как знал когда-то своё место. Кинжал больше не был в его руке — это ощущение ушло, оставив после себя пустоту в пальцах. Теперь металл был у Моро, и от этого становилось ещё тише внутри, ещё пустее. А потом из горла вырвалось что-то дикое, неоформленное, звук, в котором не было слов и смысла. Крик вышел сам по себе, рваный, хриплый, слишком громкий для этой комнаты, для этих стен, для их вечного полумрака. Он ударил в уши, в металл кроватей, в чужие нервы, и Моро дёрнулся, будто его окликнули по имени. Рико видел его взгляд ясно, до мерзкой чёткости. Не испуг, не паника - узнавание. Тот самый взгляд, которым следовало бы смотреть на Кевина в ту секунду, когда становится ясно: он уже одной ногой за дверью, он уже не здесь, он уже предал, даже если ещё ничего не сказал вслух. В этом взгляде было осуждение, холодное и прямое, без истерики. Как на изменника. Как на того, кто выбрал не тебя. План был простым и таким же гнилым, как всё остальное. Пусть смотрят на Моро. Пусть видят его руки, его нож, его растерянность. Пусть история сложится сама, без лишних слов. Рико не был уверен, что всё получится, но в тот момент уверенность вообще перестала быть чем-то необходимым. Всё происходило само, как падение по лестнице, когда уже поздно хвататься за перила. Дверь распахнулась, и комната мгновенно наполнилась телами, шумом, дыханием. Воронята влетели внутрь, как стая, и их взгляды тут же нашли Моро. Не Рико на полу, не кровь, не руки Жана, прижатые к ране, а именно Моро. Его окружили мгновенно, слишком быстро, слишком слаженно, будто только этого и ждали. В их глазах он уже был чудовищем, ещё до того, как кто-то успел спросить, что случилось. Так проще. Так удобнее. Жан побледнел. Это было видно даже в этой суете. Его лицо перекосилось, губы сжались, и Рико почти физически почувствовал, как тот проклинает себя. Не один раз и не два. За то, что подошёл. За то, что не прошёл мимо. За то, что решил быть человеком там, где это никогда не поощрялось. Жан явно надеялся на что-то, и от этого становилось почти смешно. Благодарность? Признание? Какой-то жалкий жест в ответ? От Рико. Мысль была настолько нелепой, что в груди шевельнулось что-то похожее на насмешку. Жалко. Смешно. Где-то на краю мелькнуло подобие стыда, крошечное, почти теоретическое, но оно тут же утонуло в общей пустоте. Моро пытались оттащить. Его руки выкручивали, голоса нарастали, кто-то орал, кто-то ругался, кто-то уже звал тренера. Рико лежал на полу и смотрел только в его глаза. Не отводил взгляд, не моргал. Он видел, как в них проступает понимание, как что-то ломается, как приходит осознание того, что объясняться уже бесполезно. Этот взгляд был последним, что действительно имело значение. Потом фигура Моро исчезла за спинами, за формой, за чужими плечами. Тренер пробрался к нему, и пространство вокруг Рико сжалось, стало тесным, давящим. Голоса гудели фоном, слова не складывались в смысл. Всё это было как сквозь воду. Он чувствовал только тяжесть в теле и липкую усталость, которая накрывала сильнее боли.