The best of people

Гиацинт в своей жизни возвращался домой с рассветом, как правило, после охоты. Уставший, сонный, иногда запачканный кровью, он, с толпой других мужчин, брëл по знакомой тропинке от леса, ведя перед собой псов и чувствуя тяжесть оружия на поясе. В этот раз всë было иначе. Это вообще очень странно, потратить всю ночь на нечто столь бессмысленное, как разговоры, когда каждое мгновение должно быть потрачено с пользой. Он шëл по колючей траве, ступая тихо, как вор, чтобы ни одна мышь, спящая или пробегающая мимо, не потревожилась. Родной дом был для него огромным, величественным зданием, пускай и не отличался роскошью и не походил на храм. Ни в коем разе, потому что внушал не веру, а страх. И страх не благой, как перед божественной властью. И как ни странно, чем старше он становился, тем больше и страшнее был этот дом. Все ещё спали, Гиацинт мог сказать наверняка. В его доме просыпались в одно время, как по приказу и выходили на улицу все разом. Он не ожидал встретить кого то всерьёз и потому, заметив чьë то движение, увидивился. Мягко сказано, царевич продолжал идти и судорожно размышлять, молча ему пройти с гордо поднятой головой или сочинить какую нибудь ложь, как будто его всë ещё могут наказать за такую вольность. Ещё сильнее Гиацинт поразился, когда смог разглядеть силуэты людей, даже шаг замедлил. Двое стояли за углом хозяйственной пристройки. Гиацинт не был любителем лезть в чужие интриги, но он был готов поклясться — прямо сейчас, на его глазах, Кинорт обжимается с какой то девушкой практически во дворе их дома. Царевич подошëл ближе, притаился, пытаясь разглядеть еë, запомнить. Он не собирался подглядывать со злым умыслом, пускай среди их народа и любили доносы и сплетни. Ему лишь было любопытно и немного, совсем чуть чуть, радостно, что не он один кого то скрывает подле себя. Она была красивой и складной, с тëмными волосами, струящимися по спине и крепкими ногами, которые виднелись из-под платья. Может Гиацинт видел еë и раньше, может, нет, она не отличалась чем то значительным. Услышать, о чëм они говорят, было невозможно, но по жестам, по выражению лица — она вела себя с Кинортом как мальчишка, такая дерзкая, смелая и насмешливая. Как… Да как он сам. Вот она что то шепчет ему на ухо, смеëтся с ним в унисон, а когда он что то отвечает, толкает его своей красивой ручкой в плечо, изображая возмущение. Они почти кажутся Гиацинту милыми, но это слишком странная мысль, царевич к ней не готов. Кинорт милым не бывает. Его брат мог быть терпимым, иногда был понимающим, но всë это такие тонкие, редкие моменты… На каждый из них можно подумать «показалось». Гиацинт не завидовал. Он никогда не ждал любви от Кинорта, но и не думал, что еë способен получить хоть кто то. Не думал, что она может быть такой… нормальной. Хотя что есть нормальная любовь, что они вообще могут знать о ней? Она откровенно ухмыляется, целует его в щëку. А Кинорт такой спокойный, поддатливый. Интересно, неужели и Гиацинт так способен меняться? Вот, вот, что верно его волнует. Они стоят так ещё немного, пока птицы не начинают щебетать и рассвет не разгорается. Кинорт выглядит раздосадованным, во что тоже тяжко поверить, что захочется ему потом припомнить, а девушка всë улыбается, играюче ведëт плечами, почти пританцовывая и отталкивает его руки, мол «ну всë, всë». Собирается уходить. Еë длинные волосы легонько хлопают по спине, когда она убегает, словно последняя звезда, с небосклона гонимая солнцем. Когда она скрылась, Гиацинт решился таки подойти к брату. Кинорт стоял, смотря прямо перед собою, каким то туманным, мечтательным взглядом. Попробуй подойди к нему с оружием, может и горло перерезать получится. Гиацинт, не привыкший злорадствовать, был очень доволен, когда понял, что сможет застать его в расплох. — Все сношаются до свадьбы, да? Это не стоило весьма ощутимого удара в бок, который он получил, неясно, за то что подкрался или за то, что сказал. — Сам то — Кинорт, зло оскалившийся, неопределённо кивнул головой — Думаешь, самый умный? Все знают, куда ты сбегаешь. Вас видели вместе. — Он просто друг мне. — Лжëшь — неожиданно резко, как удар. Лжëт. Однако, Аполлон ничего не предлагал ему. Гиацинт мог считать как угодно, он мог думать о чëм угодно, даже когда бог касался его или говорил очень не дружеские вещи. Когда у самого царевича от этого всë внутри замирало. — Я сначала подумал, что речь о том мальчишке, которого ты притащил. Все говорили, что у него светлые волосы. — И как ты понял, что это не он? Гиацинту это показалась логичным: потому что Фамирис итак живëт у них в доме, нет нужны куда то бегать с ним. — Потому что все говорили, какой он красивый и плечистый — ядовито усмехнулся Кинорт — А твой музыкант — он выделил это слово, будто оно ужасно оскорбительно — выглядит как тощая мышь. — Тот тоже музыкант — зачем то уточнил царевич. «А ещё, бог», хотелось бы сказать ему. Просто чтобы не знать этой неприязни на лице брата, мол он, уже мужчина, спутался с другим, так ещё и человеком искусства, значит, не местным наверняка. Только это не повод для гордости и это не снимает с него ответственности. Да и всë равно рано или поздно кто нибудь поймëт. Поймëт один — заговорят все и его семья тоже узнает. И конечно же, они поверят, ни у кого не будет даже сомнений. Интересно, Кинорт передавал все эти слухи дальше? Он собирал все эти сплетни, роящиеся в их доме, чтобы напитать чуть большей мерзостью и подробностями и вложить в следующую голову? Кинорт закатил глаза, будто поражаясь его глупости. О, Гиацинту на самом деле было чем удивить его ещё сильнее. Какое то время они молчали, не решаясь разойтись — ведь никто ни в чëм не убедился, ничего не пообещал. Лицо брата стало задумчивым, непривычно спокойным. Словно он и не здесь уже. — А ей нравится петь — тихо сказал он, будто слова и не предназначались Гиацинту, он просто отдал их воздуху, ветру, который должен унести это маленькое откровение в чужие страны. Не было такого мира, в котором они были бы дружны. В котором в груди бы не затягивался узел при мысли о богах. Царевич привëл бы в дом Аполлона, не страшась своих чувств и не обзывая их дружбой и под звуки его лиры безымянная возлюбленная Кинорта пела бы песни. Гиацинт не знал еë, но был уверен, что она бы ещё и танцевала. Скорее всего, она бы утащила в танец и его брата, который всю жизнь напоминал ему ядовитую змею, но рядом с ней почему то был другим. Гиацинт бы тоже пел. Или танцевал. Или просто улыбался, наблюдая за ними. Он точно бы делал что то несвойственное себе нынешнему. Такого мира не существовало. Он не мог сбежать туда, как сбегал к Аполлону и не мог мечтать о нëм, как об Афинах. — Кто она? — Не твоë дело — чего и требовалось ожидать. Кинорт расправил плечи и добавил, почти с гордостью — Мать моих будущих детей. Гиацинт, не сдержавшись, фыркнул. По его мнению это был весьма сомнительный комплимент, но не ему судить. Оставалось лишь надеяться, что их дети пойдут собой в ту девушку. Внезапно лицо Кинорта окрасила привычная ухмылка — грубая и зубастая. Гиацинт почти поверил, что всë в порядке, что весь мир вернулся в норму. — Тебе пора. Твоя ручная мышь пришла. Юноша проследил за его взглядом. Там действительно стоял Фамирис. Гиацинту впервые в жизни так сильно захотелось, чтобы Кинорт остался, но он ушëл, ни сказав более ни слова. Оставил его наедине с этими грустными, невыспавшимися глазами. Маленький и жалкий. Тощая мышь, видимо увидевшая как он уходит и зачем то прождавшая его всю ночь. Фамирис ничего не спросил у него, наверное зная, что царевич не ответит. Он лишь бледно улыбнулся, когда тот подошëл ближе и Гиацинт этой улыбки почти испугался, такой слабой и искренней она была. *** Каждый год они надеялись, что будет иначе и каждый год Полибея была готова слечь, стоило только полить дождям. Она была болезненным ребёнком, это верно. Гиацинт помнил, что когда она родилась споров было много: девочка, ещё и такая, зачем? Диомеда тогда ещё могла походить на разъярённую львицу, когда дело касалось еë детей — за это наверное, они все, даже Кинорт, продолжали верно уважать еë — и волей царицы, готовой рвать глотки всем советчикам, Полибея осталась расти в их сомнительном обществе. Каждый раз, когда она болела, по дому как ветер проходил шëпот и Гиацинт сам не заметил, как эта материнская покровительственная ярость передалась именно ему, как трофейное оружие, способное отгонять любую дрянь, срывающуюся с людских языков, от его прелестной сестры. В этом году всë было точно так же. Прошëл день, два, три. Стоило Гиацинту появиться в женской части дома и вся прислуга откуда то появлялась рядом, странно на него посматривая. Словно специально, когда он приходил навестить сестру, все приходили сюда и даже Ника, жена Аргала, обычно безвылазно сидящая за ткачеством, выходила из своих покоев. Если они думали таким образом престыдить его, они очень плохо представляли, что из себя представлял Гиацинт, если речь шла о Полибее. «Им завидно, только и всего. О них никогда никто так не заботился». Нечто такое сказал Аполлон, стоило ему рассказать об этом. Он рассказывал ему почти всë в последнее время. Полибея лежала на постели, бледная и будто бы уставшая. Впрочем, вчера она выглядела похуже, с ней даже поговорить толком не получилось. Сейчас она улыбнулась, как только Гиацинт зашëл в комнату, тихонько поздоровалась и попыталась сесть. — Как ты? Кровь не пускали? — он разместился на краю еë кровати, пока девочка смотрела на свëрток ткани в его руках. — Не тот случай, просто отпаивают всяким… Да и мне уже лучше. По голосу не скажешь: она заметно похрипывала и из еë крошечного тельца такое звучало жутковато. Для Гиацинта так точно. — Я принëс тебе кое что — царевич откинул краешек ткани и протянул руки к Полибее. — Это мëд? — она разглядывала съедобные на вид кусочки чего то твëрдого и очевидно сладкого. Гиацинт понимал еë, выглядело лекарство очень привлекательно, неизвестно, было ли так задумано. — Да, там ещё какие то травы. Ешь, не бойся. Мой друг сказал, что это поможет. Вообще то, справедливости ради, Аполлон поклялся, что уже на следующий день Полибея встанет на ноги и несколько раз заверил царевича, что такое лекарство не может быть опасным. — А твой друг ещё и во врачевании разбирается? — девочка неспеша взяла кусочек и положила в рот. Опасение на еë лице тут же сменилось удовольствием. Она заулыбалась и кажется, даже задышала легче, потянулась за следующей порцией лекарства. — Немного — улыбнулся Гиацинт, мысленно взывая к богу с благодарностью. Гиацинт планировал просидеть здесь так долго, насколько это возможно. В покоях сестры было очень мирно и тихо, окна выходили в сад, а сама комната была полна каких то мелочей, из которых и состояла жизнь Полибеи. Скифосы из-под отваров, шитьë, пока что очень неумелое, куклы, его же собственной работы, бусы и заколки… Он бывал здесь редко, а потому разглядывал всë, пользуясь случаем. Девочка попросила его убрать свëрток с волшебным лекарством в пиксиду, прибавляя его к прочему содержимому комнаты. Царевич как раз опускал крышку с причудливой фигуркой коня, когда сестра вдруг спросила: — Гиацинт, а ты ведь не выгонишь Фамириса? Юноша замер на мгновение, потом вернулся на прежнее место, гадая, с чего бы вдруг ей об этом подумать. — Зачем мне по твоему его гнать? Причин было несколько. Он странный, не приносит никакой пользы и никому не нравится, так ещё и кидает тень на имя Гиацинта, вот мол, притащил какого то чужака и еду на него переводит. Словно все только и ждали существенного повода прицепиться. Он злился порой, сам не зная, на кого, но Фамирис его гнева не заслуживал. Гиацинт даже не сомневался, что не стал бы держать его, пожелай поэт добровольно покинуть этот дом, а так, пускай живëт. — Просто Каллироя спросила, скоро ли он уйдëт — Полибея нервно тронула тëмную косу на своëм плече — А я ответила, что этому не бывать. Каллироя — «прекрасный поток». На самом деле звали еë иначе, но так с издëвкой прозвал женщину Кинорт, за поток слов, вылетающий из уст служанки, слишком часто и всегда ни к месту. — Зачем ей вообще знать? Девочка отвела взгляд в сторону. Гиацинт весь напрягся, сощурился. Такие моменты его пугали и в то же время дарили облегчение. Сейчас он был как все: готовый ринуться в бой, отстоять, отомстить. — Любопытно. И… Она сказала, что если я продолжу ходить с кем попало, то никто не возьмëт меня замуж. Как мерзко. Диомеда тоже вечно толковала об этом, но она не со зла, да так аккуратно… Впрочем, может оно и страшнее. Но Каллироя даже не решила выбрать иную формулировку. Еë должны взять, она должна заинтересовать кого то, как товар, как бусы из жемчуга на рынке или скот, и тогда еë — так уж быть — возьмут. Гиацинт надеялся, что всех мужчин, которые теоретически могли бы кинуть его сестре такую подачку, возьмëт чума. — А это правда? — тихо спросила Полибея. Он даже не понял, опечалена она или надеется побольше ходить с кем попало, потому что не хочет замуж. Он должен был сказать, что да. Ему стоило расписать как работает этот принцип во всех красках и добавить в свой поучительный рассказ все ужасы незамужней жизни, сказать, каким позором она может очернить их семью в любой момент. — Не слушай. Никого из них — царевич поманил сестру рукой и заключил Полибею в крепкие объятия. К счастью, пока им было прилично обнимать друг друга — Они тебя испортят. — Тебя же не испортили. Самая главная правда была в том, что никто не смог бы очернить их так, как Гиацинт. Он был в этом уверен. Его милая сестра, такая слабая и хрупкая. Кто то легко мог бы сломать еë, как веточку молодой груши. Гиацинт вжимался носом в еë волосы и чувствовал мëд, запах своего детства. Так всегда пахло от их матери. — Я позабочусь о тебе. Частное слово, я всегда буду рядом. Я прослежу, чтобы тебе нашли достойного мужчину, когда ты вырастешь. Она молчала какое то время. Может, не верила, а может, была слишком увлечена фибулой на его хитоне. — Я вообще не хочу замуж — наконец произнесла девочка, осторожно, как постыдный секрет — Мне придëтся уехать, возможно. Или просто вести хозяйство в доме моего мужа. Я бы хотела и дальше быть просто… здесь. С тобой. Гиацинт почувствовал, как слабая улыбка расползается по его губам. — Тогда я попрошу для тебя роль жрицы. Можешь вообще пойти в услужение Артемиде. Я… — он осëкся, чуть не упомянул Аполлона — Я точно буду тут. Не беспокойся. Будем и дальше ходить с кем попало. Полибея подняла голову, чтобы отрывисто, со всей ответственностью кивнуть. Она улыбнулась и царевич, не захотев портить момент своей чëрствостью, коснулся губами еë лба. *** Вода в море чистая как слëзы и яркая, как кипрская лазурь. Она наверняка ещё и тëплая, но Гиацинт не проверял. Это не то тепло, которое источает солнце или которое чувствуешь, заматываясь в ткань. Оно странное и изменчивое, безконтрольное и опасное. Царевич смотрел на воду, как на дикого зверя, который вот вот должен кинуться, с минуты на минуту. Ничего подобного, конечно, не происходило. Немного погодя, упрекнув себя за глупость, он принялся таки снимать сандалии. — Хотите искупаться? Гиацинт повернулся на бодрый голос Фамириса. Тот выглядел весьма одухотворëнно, впрочем, его настроение всегда зависело от каких то неизвестных Гиацинту вещей. Поэт в это время занимался чем то, что нельзя назвать таким уж радостным — ходил вдоль берега, да подбирал что то с земли. Он постоянно наклонялся и от того каждый миг нелепо поправлял кифару на поясе. — Ещё чего — юноша хмыкнул, словно это какая то не интересующая его глупость, которая его внимания не заслужила — На песке бы только постоять. Море вызывало в нëм тревогу. Он уже бывал здесь, на этом побережье, с Аполлоном, но с ним было спокойнее — Гиацинт даже в воду заходил, по колено. Но тогда он знал, что ничего ему не грозит рядом с богом, чувствовал, что в любой момент можно будет окликнуть его, опереться на крепкий стан, а теперь… Хорошо, что Фамирис трус и в воду не полезет, а значит, и ему не придëтся. — Ты бывал там? Песок уже успел остыть, надо было приходить раньше. Гиацинт поджимал пальцы на ногах, смотря, как крупинки под ним движутся. — В море? Единожды. С торговцами плыл. — Страшно? — Очень — тут же закивал мальчик, оправдывая его подозрения. Он оторвался от своего занятия и посмотрел на царевича — Не наша ж воля, все во власти Посейдона Владыки. А кругом — ничего, одна вода. Чуть что, качнëт лишний раз, так аж сердцу плохо. Гиацинт медленно кивнул, как бы соглашаясь. Он уже чувствовал нечто такое, просто глядя на него издалека. Конечно все они боялись моря, ведь морю нужно доверять, отдать себя в его руки. В прочем, на корабле он бы побывал с удовольствием… Фамирис в очередной раз склонился к земле и юноша не сдержав любопытства, пригляделся. Поэт своими тонкими руками собирал камни, мокрые и блестящие от воды. И так забавно он это делал: быстренько набирал горсточку у самой границы моря, отбегал на песок, внимательно рассматривал свою добычу и по какому то неведомому признаку отбирал несколько камешков, остальные возвращая на место, всë так же быстро и боязливо. Гиацинта это зрелище заставило улыбнуться и мальчик, заметив это, улыбнулся в ответ. — Смотрите — он подошëл ближе и раскрыл ладони. Действительно, камешки. Вместе с ними под солнцем в его бледных руках сверкали и спиральки ракушек — Такие красивые. — Это просто камни — с сомнением пожал плечами Гиацинт и на пробу потрогал один. Холодный, влажный. — А вот и нет. Они все разные, видите? И гладкие, их вода обточила. А ещё морем пахнут. Словно в доказательство своих слов, Фамирис поднëс ладони к лицу и глубоко вдохнул. — Ты лизни ещё. На вкус тоже, наверное, как море. На его насмешку мальчик только покраснел и вдруг протянул камешки царевичу. — Возьмите — произнëс он несмело, отводя взгляд — Будете смотреть, пока не признаете их красоты. В прошлый раз на этом месте Гиацинт рассматривал рассвет и лазал про скалам у берега. Наверное, камни были вопросом времени и юноша, не возражая даже мысленно, принял их. И правда, все разные, по форме, по цвету, размеру или полосочкам, даже количество которых не повторялось. Ракушки были похожи на чьë то искусстное изделие, будто бы кто то специально старался сделать их такими ровными и гладкими, закручивал кончик, отгибал краешек. Так наверное и происходит, где то там, на дне, во владениях Посейдона… Надо будет спросить. — Спасибо — юноша осторожно спрятал их в руке и наклонился, дабы обуться — Может, пойдëм? Путь не самый близкий. Скрывать их прогулку было бы бессмысленно, но чем раньше они вернутся — тем лучше. Фамирис кивнул, царевич закончил с сандалиями и чувствуя, как между его кожей и обувью неприятно трутся песчинки, направился прочь от загадочного моря. Поэт на камнях, которые нужно было перелезть, передвигался хуже хромого и почти сразу пришлось подать ему руку. Мальчик вздрогнул, но промолчал и неизвестно почему, но Гиацинт так и продолжил держать его, даже когда тропа стала ровной и не опасной. Фамирис был каким то слишком задумчивым и тихим всю дорогу, но царевич не стал заострять на этом внимание. Наверное, сочиняет что то. Гиацинт и сам бы сочинял на его месте, если бы умел. У самого дома они остановились по обыкновению, своего рода ритуал. Обоих там ждали угрюмые, неприятные лица. А они ничего такого не делают, они же вернулись, просто внутрь не спешат заходить. Они прислонились к уже холодной стене дома. Закат. Гиацинт в последнее время часто смотрел на солнце, так долго, как позволяли глаза. Он уже привык думать о нëм, как о чëм то близком, живом, чувствующем. И каждый раз, когда солнце особенно ярко освещало его путь, упорно обдавало теплом его лицо, пускай и стыдно признаваться в такой глупости, царевич чувствовал себя чуточку счастливее. Он никогда не спрашивал об этом, не заикался о том, как солнце стало особенно ласково не только к нему, но и к его земле. Не хотел рушить эту приятную фантазию. Он даже не заметил, как рука Фамириса выскользнула из его собственной. Гиацинт посмотрел на него так, словно это требовало объяснения. — Можно я спрошу кое что? — Спрашивай — нехотя ответил юноша. Такие случаи всегда подразумевают, что ты согласишься. Ему не нравилось, как пристально смотрит Фамирис, словно дитя, которое провинилось пред ним и мучается совестью, а затем точно так же опускает голову, безобидно хмурится. — А вы… обещаны кому то? — В мужья? Нет. Тебе зачем? Какое то время мальчик молчал и Гиацинт успел заново успокоиться, слушая приятный стук, с которым камешки и ракушки бьются друг о друга в его руках. — А ваше сердце отдано кому то? — его голос дрогнул. — Фамирис, что тебе надо? Царевич повернулся, устало вздохнув. Края камешков врезались в ладонь, когда он сжал руку. Фамирис часто говорил так: долго, робко, начиная издалека. Гиацинт не привык к такому, его учили говорить прямо, а ещё лучше, молчать. Поэт оторвался от стены и встал прямо перед ним, так близко, что Гиацинт в эту самую стену невольно вжался. — Я должен сказать вам… — начал он несмело, глядя себе под ноги. Его руки были крепко сцеплены между собой, подними вверх — будет молитва — В первый день, когда я увидел вас, я был очарован. У меня не было никаких шансов избавиться от этого чувства! Я вас люблю. Я все стихи, все песни, всю свою жизнь готов вам посвятить. Лихорадочный бред, вот, на что были похожи его слова. Он походил на больного и Гиацинту хотелось отстранить его от себя, как можно дальше, словно это было правдой и он мог заразиться. Гиацинт молчал. Царевич надеялся, что это молчание ему поможет, что они оба просто сделают вид, что этого признания никогда не было. Слишком уж оно всë портило. Фамирис явно не собирался оправдывать его надежды. Он весь погрустнел, сжался, опустил голову. — Вы всë же предпочитаете кого то другого? Гиацинт вздрогнул. Ему стоило согласиться, чтобы обижать мальчика не так сильно, но что если это и есть правда? Неужели он отвергает Фамириса только потому что «предпочитает» другого? Или может, надеется на что то, боится наслать на себя гнев божий? Сравнивать их было… вполне возможно. И даже если бы Гиацинт выбирал между ними, проще было бы выбрать Фамириса. Его ужасала эта мысль, но если бы с ним был Фамирис, юношу навсегда оставил бы страх оказаться слабее, ничтожнее, оскорбить свою же веру… Но ведь и равными они не будут. Он будет держать при себе поэта, как свою собственность, как диковинку из чужой страны или будет для него кем то вроде… Еразма. Но явно не таким хорошим и терпеливым. Совсем. Да и Фамирис хочет иного, точно хочет, по нему видно. И как бы это не было удобно, думать о нëм в подобном ключе слишком неприятно. А даже если представить, что он обладает правом выбирать — чистым и безнаказанным — ему всë равно милее не Фамирис. Он представляет это отвращение, которого мальчик не заслуживает, которое будет накатывать на него всякий раз, когда поэт будет его касаться, говорить слова любви… И тут же вспоминает Аполлона, чувствуя при этом странное облегчение. — Перестань — он старается говорить мягче, но получается раздражëнно, грубо, его злит собственная беспомощность в такой простой ситуации. Он ведь отказывал кому то и раньше, почему сейчас тяжело? — Это всë глупости. Мы не дети, чтобы таким страдать. — Но… — Если не успокоишься, уйду. Фамирис всхлипывает без слëз и бросается вперëд, хватая его за руку. Царевич терпит сквозь сжатые зубы. — Нет! Ну постойте — он становится слишком громким и Гиацинт, не задумываясь, по привычке оглядывается — Я же не прошу любви! Я понимаю, я ничем не особенный, как вы! А Гиацинт про себя думает, что ничего он, очевидно, не понимает. Никогда не понимал и не поймëт. Глупое, нежное создание. — Но я надеялся, что может… Не гоните меня! Прошу! Я осквернять вас не желаю, и обидеть не смею, но может вы хотели бы хотя бы делить со мной ложе? Вы слышали о кифаредах в Афинах? Об авлистках? Они за деньги, а я бы… Тут царевич не сдержался. Вырвать руку из его слабых пальцев было просто, наотмашь ударить по щеке — ещё проще. Он тут же пожалел об этом — мальчик упал на пол, как подстреленный. Кифара на поясе жалко всплакнула. На мгновение в Гиацинте всколыхнулась надежда. Может, это его убедит? Может, он вдруг решит, что серьëзно ошибся и отвяжется добровольно, без лишних споров? Но мальчик поднял на него свои глаза, полные отчаяния и надежды. — Решил, что мне нужна гетера? — спросил он, кривя губы — Ты музыкант. Хватит позориться, сравнивая это искусство с ремеслом публичных домов. Он был хорошим. Особенным, светлым. Почему теперь в его глазах он не лучше спартанцев? Почему он говорит о любви, но предлагает пустые сношения? Юноша передëрнул плечами. Его словно уже утащили в постель, облапали, наговорили каких то слов, которые обязательно стали бы грязными и мерзкими. Наверное он всегда был таким и Гиацинту стоило понять раньше. Он замечтался, вот и всë. Решил, будто Фамирис такой же сказочный, как его песни и рассказы. Что он здесь не ради его лица или тела. Мальчик ничего не ответил, но в его глазах блестели слëзы и Гиацинт подал ему руку, помогая встать. — Простите… — Я считал тебя другом. Фамирис вздрогнул и резко опустил голову. С кончика его носа сорвалась капелька. — Я… Я был искреннен в нашей дружбе. — Я не верю — честно признался Гиацинт — Извини. Он вдруг вспомнил про вторую свою руку и посмотрев на неë, раскрыл ладонь. Она вся исполосовалась крохотными впадинками, а камешки в ней стали… просто камешками. Они потускнели, покрылись солью. Ему больше не хотелось оставить их себе, как будто такая мелочь могла принести ему кучу бед, и Гиацинт, ничего не говоря, ссыпал их в бледные ладони мальчика, стараясь никак его случайно не коснуться. — Я вынужден тебя покинуть. То, что нужно — без обещаний будущей встречи, без оправданий, но достаточно бережно. Не дожидаясь ответа, царевич развернулся и пошëл к дому, желая поскорее остаться в одиночестве своих покоев. Он слышал, как за его спиной Фамирис даже не плачет, а скулит, так тонко и тихо. Тоже самое, что писк детëнышей убитого зверя. Ему даже подумалось вернуться, но Гиацинт себя отдëрнул. Жалость, вот что он испытывает. Его это чувство вынуждает слишком много сомневаться, а Фамирису нужно нечто большее, то чего он дать уже не способен. Так к чему дразнить его и грызть себя? Но он не был зол, отчего то, не желал зла ему. Обида, может… Его словно предали, хотя это не совсем правда. Он должен был быть готов к этому. Неужели царевич не замечал его взглядов и улыбок, красных щëк? Он не хотел видеть этого всего, ему нравилось, что поэт молчит, но не мог ведь он молчать вечно? Вот она, единственная разница: Гиацинт всегда считал свою красоту исключительно собственным проклятием, но теперь, несмотря на отвращение, он искренне жалел Фамириса, которому не повезло быть ею очарованным. *** Оказывается, очень непривычно не видеть рядом Фамириса. Гиацинт не заострял на этом внимания раньше, но теперь казалось, что поэт был везде. Не то чтобы он скучал. Просто стало ясно, что на протяжении месяца они пересекались хотя бы по одному разу за день — если царевич не слушал истории или песни чужестранца, он просто мельком видел его в саду или в стенах дома, научившись различать его голос среди прочих, то и дело слышал как он разговаривает с Полибеей или бормочет себе под нос новые стихи. Каждый день они так или иначе встречались, а теперь Фамирис пропал на целых два дня и на месте его постоянного присутствия образовалась пустота. Сильно же он его обидел… Гиацинт, в прочем, старался не думать об этом. Что может случиться? Вряд ли он бы ушëл на совсем не прощаясь. Уж если не с тем, кто разбил его сердце, так хотя бы с его сестрой. Царевич понимал, что как раньше уже не будет в любом случае, но надеялся, что изменения будут не слишком резкими. Все эти два дня он лишь надеялся и упражнялся в разы усерднее, чтобы на беспокойство не оставалось ни сил, ни времени. Он ни разу не упомянул его имя, когда молился и не собирался просить кого то губить зверьë ради гаданий. А потом он встретил Полибею. На исходе второго дня она налетела на него во дворе дома и начала трясти за руку. Глаза девочки были красными от слëз и Гиацинт уже был готов пойти вытрясти душу из любого, кто обидел его сестру, но та без лишних слов повела его в сад. Почему она молчит? Куда так торопится? Царевич понял, лишь когда они дошли до ограды и внутри у него всë замерло. Фамирис у самого выхода сидел на каменной скамье и смотрел прямо перед собой. Гиацинт не хотел чувствовать облегчения, но оно подкралось к нему со спины, снимая в плеч груз вины, который оказывается всë это время был там. Вот только всë равно что то было не так. Это было ясно сразу — Фамирис не обернулся на них, при нëм вместо кифары был дорожный мешок. Да и Полибея давно не выглядела такой печальной. Она плакала редко, как и другие спартанские дети, но плакала и в последний раз это случалось разве что когда еë любимая служанка умерла в родах. Неизвестно, что расстроило еë больше — потеря женщины или страх когда то повторить еë ужасную судьбу. — Фамирис — окликнул он и ощутил, как вздрогнула Полибея, которая теперь просто стояла рядом, прижимаясь к его боку. Девочка отвернулась и в следующую секунду Гиацинт захотел сделать то же самое. Глаза поэта были пусты. Они покоились на своëм месте, но жизни в них было меньше, чем в блестящем камне. Фамирис смотрел в никуда. Он развернулся к ним, но уже не мог увидеть ни ужас на лице царевны, ни потрясение еë брата. Гиацинт бросился к нему, как к раненому товарищу. — Что случилось? Как это произошло? — было что то неприятное в том, чтобы смотреть в эти глаза, но он смотрел, так внимательно, словно пытался найти обман, обнаружить что им на самом деле очень легко вернуть зрение. Он видел слепых стариков, но никогда ещё не видел такого. Ещё очень хорошо царевич помнил этот взгляд живым. Грустным, отчаянным, влюблëнным, каким угодно, только не пустым. Фамирис словно глубоко задумался и вот вот должен был по настоящему посмотреть на него. Но этого не произошло. — Гиацинт… Я должен уйти — его рука поднялась в воздух, но затем он будто бы опомнился и опустил еë. Печальная улыбка делала его лицо ещё более жутким. Труп. Такие глаза были у трупов. Гиацинт был в шаге от того, чтобы схватить поэта за плечи и начать трясти. — Я спросил, что случилось! — Я надеялся… Это не важно. Не думайте об этом, прошу. Я хотел лишь попрощаться. Я больше не смогу усладить ваш слух музыкой, не сложу стихов для вас. Я уже рассказал вам обо всëм, что видел, а больше… — он замолчал и тяжело вздохнул. «А больше я ничего не увижу». — Ты пропадëшь тогда. Нужно что то придумать — Гиацинт стиснул зубы. Оказывается, ему очень не нравилось прощаться. За эти два дня он сполна представил как Фамирис покидает их, а теперь… Юноше удалось в разы всë опечалить одними только словами. А он вдруг оказался так упрям, не желая принимать эти речи — Давай обратимся к богам. Фамириса это кажется позабавило. Он тихо усмехнулся и покачал головой. — Всë уже сделано. Ничего, я справлюсь. Не беспокойтесь обо мне. Мойры решили мою судьбу так. Я только лишь… Я хочу попросить вас кое о чëм напоследок. Наверное, люди которые учили его искусству боя были правы, паника — самое ужасное и вредное чувство на свете. Гиацинт не знал, чего ему хочется: забиться в угол, не слыша смиренный голос Фамириса, не видя его пустого взгляда или ударить его по лицу. Поэтому, ему оставалось лишь согласиться. — Проси — это прозвучало слишком резко, как приказ, но поэта ничуть не смутил такой тон. — Подарите мне поцелуй. На прощание. Наверное, он не должен был выглядеть так, словно специально ослеп ради этого. Гиацинта словно окатило ледяной водой. Как вообще можно думать о поцелуях сейчас? Ему вдруг стало тошно. Он ожидал, что Фамирис попросит что нибудь в дорогу, ну может быть, скажет что нибудь в своëм туманном стиле, мол сделайте вот это, чтоб не забывать обо мне. А он… Ещё хуже стало от мысли, что Гиацинту слишком сложно было бы отвергнуть эту просьбу. Он итак уже отверг его и вот теперь Фамирис слеп… Если это был его коварный план, он сработал. Борясь с этой нахлынувшей неприязнью, юноша поддался вперëд и коснулся губами его щеки. Это было большее, что он мог ему дать. — Прощай — холодно произнëс он вставая, с намерением удалиться прочь — Счастливого пути. Мне очень жаль. Мальчик, не говоря больше не слова, выпрямился, всë с той же безжизненной улыбкой на устах. Он был тонким, как хворостинка, которую легко согнëт ветер… Гиацинт пригляделся и увидел в руках поэта что то ещё. Это был авлос. Тот самый, который сделал для него царевич. Он больше не мог играть, но брал его с собой. Правда об этой вещи была кристально чистой в этот момент — авлос никогда не был просто инструментом. Фамирис забрал его с собой точно так же, как надеялся унести поцелуй. Он поплотнее закутался в свой гиматий и вышел вон. Гиацинт мучился от того, как медленно он идëт, каким слабым и беспомощным выглядит, но уже ничего не мог сделать. Даже уйти не мог, отчего то, просто стоял и смотрел, как его фигура удаляется, а потом и вовсе исчезает. И куда же он теперь? Умрëт от голода, не дойдя и до следующего полиса? Отправится торговать телом? — Он оставил мне кифару — тихо сказала Полибея, прижимаясь к нему сбоку. От тепла еë тела Гиацинту сделалось лишь хуже, но конечно, сестру он не оттолкнул. — Не хочешь от неë избавиться? Он почувствовал, как Полибея качает головой, отказываясь. Гиацинт бы избавился. — Прости. Я знаю, он тебе нравился. Это из-за меня он ушëл. Девочка потянула его за руку и царевич послушно опустился на корточки. Она тут же обняла его за шею. Нет, нет, это он должен утешать еë, не наоборот… — Вы повздорили? — еë голос звучал обеспокоено, но хотя бы плача больше не было — Он чем то обидел тебя? Это не было правдой, он не мог согласиться. Как же неприятно, когда она думает о нëм лучше, чем есть на самом деле. — Наоборот — нехотя признался Гиацинт, удивляясь, как тяжело даются слова — Прости, я не думал, что он уйдëт после этого. Я не хотел… Она молчала так долго и царевич, сам того не замечая, обнял еë в ответ, словно надеясь удержать в случае чего. — Я верю тебе. Всë хорошо — сказала наконец Полибея, а потом добавила, чуть тоскливее — Жили же мы как-то до него… Гиацинт вздохнул. И правда. Как-то жили. Оказавшись в своих покоях, царевич встал в центре комнаты, поднимая руки над головой, сцепляя пальцы до побеления костяшек. — Аполлон или как тебе особенно приятно называться — он как-то говорил, что появится стоит лишь позвать и вот настало время проверить. Гиацинт не хотел молиться слишком усердно, не собирался использовать жертвенник, но взывал к Фебу всей душой, со всей силой своих терзаний. В итоге он ощутил его присутствие почти физически и резко обернулся. И правда явился. Стоял перед ним во всей своей божественной красе и обеспокоено хмурился. — Что такое? Чем ты опечален? — Фамирис. Твоих рук дело? — юношу почти трясло. Он рассказывал о нëм, выставляя мальчика не в лучшем свете, а тот заявлял, что бесполезно обращаться к богам. Недавний разговор с поэтом вспоминался как худший из возможных кошмаров, его пустые глаза то и дело вновь появлялись перед Гиацинтом. То как Аполлон вздохнул и отрицательно качнул головой ничуть не успокоило. — Выслушай, я бы никогда… — Неужели? Никогда?! Что насчëт Ниобы? Тут Гиацинт разом меняется в лице и замолкает. Он явно сболтнул лишнего. Кто в здравом уме возьмëтся отчитывать бога, как маленького ребëнка? Незаметно к нему подкрадывается страх. Его учили храбрости, но лишь перед людьми. Люди по сравнению с богами ничто. Вся злость утихает в нëм, потому что наверное его просто убьют на месте. — Прости. Прости, умоляю, я… — Ниоба оскорбила мою мать. Если бы кто то поступил так с тобой, ему бы я тоже придумал жестокую кару. И если бы Фамирис оскорбил тебя или если бы ты просто попросил об этом, я ослепил бы этого мальчика с удовольствием. Но я этого не делал — Аполлон подходит ближе, его тон до ужаса спокоен. Царевич слишком взволнован своей наглостью, чтобы запретить ему брать себя за руки, да и само прикосновение бога словно успокаивает. Должно быть иначе — Он лишился зрения и всех своих талантов не просто так. Ему хватило наглости вызвать на состязание моих муз. Всë честно. Он, разумеется, проиграл и они его ослепили. При упоминании муз лицо Гиацинта омрачилось, на что Аполлон с улыбкой уточняет: — Не беспокойся, Клио не любит подобные мероприятия. Такое по душе скорее Талие. Или Эрато. Все, кто имеет отношение к любви весьма жестоки. — То есть, ты не при чëм? — зачем то уточняет юноша. Почему он вообще хочет знать? Почему ему так важно убедиться в хорошести Аполлона, который не обязан быть хорошим ни для него, ни для кого либо ещё? — Я был там — ему кажется и самому хочется остаться хорошим, потому что Феб отводит взгляд, говоря об этом — И я не остановил их. Мне стоило? Гиацинт глубоко задумывается над этим. Наверное, стоило. Фамирис был хорошим другом ему и Полибее. А теперь он вынужден уйти, теперь он проведëт остаток своей жизни в темноте. Он больше не расскажет им о красотах этого мира, потому что не сможет их увидеть и даже не вернëтся к ним в песнях… Они с сестрой больше никогда не услышат его стихов. Никто не услышит. Но с другой стороны, вряд ли всë могло остаться прежним. Быть может, он итак собирался покинуть Спарту после того, как Гиацинт отверг его любовь? Пусть так, он остался бы зрячим… — Гиацинт… ты должен знать, он сам попросил об этом. Юношу словно по лицу ударили. Он резко вскинул голову, встречаясь с печальной лазурью глаз бога. После долгого молчания Аполлон был в шаге от того, чтобы начать откровенно оправдываться. — Что? — Он сам выбрал это наказание. Заявил нам, что готов лишиться зрения, музыки и поэзии в случае проигрыша. — Но ведь… — осознание нахлынуло на Гиацинта столь быстро, что он не смог совладать с голосом, съезжая в какой то придушенный шёпот — Было очевидно, что он проиграет. Аполлон сжал губы в тонкую линию и молча кивнул. Царевич вновь ощутил злобу, но теперь на другого. Глупый, глупый, Фамирис! Он прямо-таки представил, как в его голове формировались эти красивые, но ужасные по сути мысли — он не хочет видеть света без возможности смотреть на Гиацинта, не хочет петь и сочинять, если Гиацинт запрещает ему восхвалять свою красоту… Его аж передëрнуло. — Тогда он идиот и мне его не жалко — неожиданно твëрдо и холодно. Он всë же освобождает руки из хватки Аполлона и идëт к постели, потому что кажется ещё немного и ноги перестанут держать. — Жалко. Я знаю, что жалко — бог смотрит на него почти сочувствующе и Гиацинту хочется от этого взгляда скрыться — Но виноват здесь только он. Возможно. Царевич тяжело опускается на кровать и закрывает лицо руками. Он не плачет, он не Полибея, но смотреть на что либо становится тошно. Почему вообще судьба обошлась с Фамирисом так жестоко, занеся его в Спарту, обрекая его безответно влюбиться в царского сына? — Я не мог ответить ему тем же, понимаешь? — его никто не обвиняет, но он говорит с таким отчаянием, словно Аполлон не сказал по сути тоже самое пару мгновений назад — Он просто… Мне были неприятны его слова. Я не чувствовал чего то похожего. Феб с пониманием кивает и встаëт прямо перед ним. С каким то немыслимым облегчением Гиацинт упирается лбом в чужой живот, пока широкая ладонь гладит его голову. — Я не могу вернуть ему зрение. Всë было честно. Музы… — Я понимаю. Хватит об этом. Он лишь надеется, что сам Фамирис не будет проклинать его до конца своих незрячих дней. Что Полибея не затаит на брата обиду. — Я хотел сказать кое что. Но кажется сейчас не лучший момент — Аполлон над ним грустно усмехается, а его прикосновения почему то отгоняют тревогу, чувство вины потихоньку замолкает от того, как бог пропускает его волосы сквозь пальцы и водит ногтями по коже. Гиацинта это очень напрягает. — Если твои музы ослепили кого то ещё, сбереги новость до завтра, а то я не выдержу. Рука Аполлона вдруг замирает и царевич хочет ударить себя по лицу. Потому что на короткий миг его это расстроило. — Это кое что более приятное — бог света отходит лишь чтобы сесть рядом и не смотреть на юношу сверху вниз — Я надеюсь, что это так. — Скажи мне. Гиацинт догадывается, о чëм именно речь, но всë равно приходит в немой ужас, когда к его ладони прикладываются губами. Аполлон смотрит ему прямо в глаза, в душу, всë так же держит руку в своей. И это не так неприятно и неправильно как клятвы Фамириса. Не так странно, как многозначные взгляды девушек на танцах. Но следующие слова всë равно звучат как приговор. — Стань моим возлюбленным. Чтож, Аполлон был прав. Сейчас действительно ужасный момент. Ещё недавно ослепили его друга и теперь Гиацинт, итак слышавший о жестокости и непреклонности богов, мог думать лишь о том, что бесполезно сопротивляться если его будут брать силой. Всë с самого начала шло к этому. Неужели он думал, что один из двенадцати Олимпийцев решил снизойти до него, чтобы показать как стрелять из лука? Возможно, если бы Аполлон был кем то вроде Фамириса и не мог бы смотреть на него с высоты своего бессмертного величия, он бы согласился. Но так… — Меня одолевают сомнения. Аполлон никак не выказал недовольства. Он казалось просто ждал дальнейших объяснений, которых не последовало. — Тебя пугает моя печальная репутация в любовных делах? — наконец спросил он, начиная поглаживать ладонь юноши большим пальцем. Это сильно отвлекало. До Гиацинта даже не сразу дошло. Ну конечно, Дафна. Ещё и это. — Я не совсем об этом подумал — «но теперь думаю». Бедная ни в чëм не виноватая девушка просто понравилась богу. Тому же самому, что и Гиацинт. Он непроизвольно нахмурился. Чего Аполлон вообще ждëт? И что хуже, быть взятым насильно или стать деревом? — Что тогда? Неужели тебе было плохо со мной? — бог выглядит немного расстроенным. Искренне. Это заставляет сомневаться ещё больше. Потому что плохо с ним Гиацинту не было. Он был на удивление мил всë это время и никогда в общем то и не тыкал царевичу в лицо своим происхождением. Ну и что с того? Он всë ещё остаëтся тем, кому молится вся его страна, кому молился сам Гиацинт. Даже если целует его руки и даже если юноше это нравится. Он не боится посягнуть на святое. Он не хочет попадать в ловушку. — Не молчи. Скажи, если я тебе не мил — снова это касание губ, теперь уже на запястье. Гиацинт не может сказать. Это было бы ложью. Глупец, он так яро доказывал что то Фамирису, а теперь почти сдаëтся, просто другому мужчине. — Я оставлю тебя в покое, если ты мне откажешь. У царевича что то внутри обрывается от этих слов. Они приятные. Приятнее, чем признание. Приятнее чем все восхищения его красотой, который только звучали за восемнадцать лет. И в них сложнее поверить. Но Аполлон говорит так нехотя, будто на горло себе наступает ради этого. И будто в подтверждение своих слов, отпускает юношу, складывает собственные руки на коленях. Любит ли его Гиацинт? Пошëл ли бы он к музам из-за него? Они встречаются взглядами. Гиацинт — одно сплошное сомнение. Аполлон — смесь из нежности, надежды и печали. Возможно, это из есть настоящая любовь, то что он видит в его божественных глазах. Гиацинт хотел бы не ослепнуть, а выучиться смотреть на него так же. И неизвестно что хуже: согласиться потому что нет выбора или согласиться из-за ответных чувств. — Хорошо — он старается быть серьëзным, показать, как он якобы уверен в этом решении, но на деле сам не верит, что произносит это. Ничего толком не меняется, между ними не возникает магической клятвы, воздух не искрится, только у Гиацинта грудь как тисками сжимает. Почему так? Аполлон улыбается и его лицо, его взгляд похожи на ласковый свет солнца. — Не тревожься, любовь моя — он кажется только и ждал возможности сказать это. Лба царевича тут же коснулись его губы, на щëки легли горячие ладони — Мой милый Гиацинт, я сделаю тебя самым счастливым из людей, ибо ты самый прекрасный из них. Всë что в моих силах я сделаю для тебя — его голосом можно было бы топить снег зимой. Ещё один поцелуй в кончик носа, по одному в прикрытые веки. У Гиацинта мурашки по всему телу от этой нежности, которую он лишь принимает. Какое облегчение, никто не просит его шептать любовные речи в ответ. У него голова кружится от количества слов. И когда он наконец расслабляется, опускает плечи, находит в себе силы приложить ладонь к плечу Аполлона поверх хитона, тот всë таки касается его губ.