Убей мальчишку

Масляная лампа сочувственно освещала пыль на тумбе и совсем немного — комнату. Голую грудь приятно сдавливали два толстых одеяла. Аякс с детства любил спать под двумя одеялами: их тяжесть защищала от внешнего мира, ветреного и мерзлого. Аякс дышал всем объемом легких, смакуя запах старости и совсем немного — сырости. Возле перины обои отходили от стены, Аякс ковырял ложбинку за ними, загоняя под ногти штукатурку и вдыхал уже ее. Над единственным огоньком в небольшой комнате летала непонятно откуда взявшаяся муха, и ее жужжание, как колыбельная, вводило в транс. Аякс сопротивлялся. Перед отъездом комната казалась шире и живее, и если с последним Аякс мог смириться, потому что уже была глубокая ночь и вряд ли в такое время суток любое помещение можно было назвать живым, то с первым… Время уходило от него, убегало и засасывалось в чрево их семейного дома, старого и начавшего коситься. Что здесь стены — глина да камыши, но Аякс все равно чувствовал себя в безопасности. Подушка мягко обнимала голову, пока Аякс смотрел напротив, на гобелен, который закрывал собой всю стену. Аякс помнил его с раннего детства. Карета с небольшим семейством несется сквозь зимний лес, за ними — стая волков. Мать семейства, в белой косынке, как будто бы святая, дура такая, готовится откупиться от волков и скинуть им сверток, который очевидно был младшим ребенком. В деревне говорили, так раньше делали. Аякс, сколько себя помнил, надеялся, что это была не та причина, по которой у него так много братьев и сестер. Подумав об этом, он цыкнул. Его уже скормили волками. Наконец, муха добилась своего. Аякс заснул и не увидел ни единого сна. Следующий день тянулся медленно и тяжко, как жидкая карамель, хоть солнце и пробыло на небе каких-то пару часов. Когда Аякс проснулся, свет через занавески пробивался уже несвежий. Солнце настоялось и спряталось за тучами. В груди было тяжело, будто там поселился кто-то лишний и снова требовал есть — и пожирнее, — но совсем не давал ничего взамен. Аякс побрился. Рассматривая себя в окисленном зеркальце над умывальником, где вместо почти всего лица было темно-коричневое пятно, он задумался, что выглядит как аппликация. Его приложили на здешний фон, к холодным полам, прелому запаху и мокрому металлу. Аякс умыл лицо. Вода была холодная. — Аякс! Тоня заплакала, когда увидела. Аякс чуть было тоже не, но решил, что ради нее и ради мамы, которая искренне улыбалась и жарила гренки, нужно держаться молодцом. «Убей мальчишку». Тоня вжалась в него, теплая и дрожащая, как осенний личточек, и не могла выговорить ни слова. Аякс знал, что сердце ее было полно нужных слов, но как любой брат, любящий свою сестру, понимал, что иногда лучше что-то не сказать, чем сказать. Тоня открывала было рот, чтобы высказать то, что было очевидно обоим ровно так же, как дважды два — четыре, но каждый раз слезы и кашель душили ее, отбрасывали обратно, и неокрепший организм настаивал, что иногда — нужно просто выплакаться, дать себе волю и право быть свободной, даже если на тебя глазеет полсемьи. И только когда Аякс обхватил сестру обеими руками и прижал ее к себе — сильно-сильно, что та пискнула, как котенок, матушка позвала всех к столу. Она тоже улыбалась. Тоня плакала, но улыбалась. Улыбался Аякс и даже Тевкр, забежавший в кухню в одних только колготках и совсем невесомой маечке. Этим утром все улыбались. Перед тем как приняться за гренки и конфеты, что матушка достала из буфета под радостный вопль Тевкра, Аякс подошел и к нему, а тот смущенно отвернулся и убежал. Матушка посмеялась и подмигнула Аяксу. Наверное, Тевкр совсем не помнил его, и если и знал, что этот странный, подозрительно похожий на него человек, пахнущий пеной для бритья, — его старший брат, то только на уровне глубоких инстинктов, потому что это единственное объяснение тому, кто этот загадочный большой человек, который выглядит, как ты, но из будущего. Едва подумав об этом, Аякс прикусил себе язык, потому что такое будущее — последнее, чего бы он хотел бы своему брату. «К третьему ребенку у нас, наконец, получилось». Вот так весь аппетит и пропал. — Смотри! Смотри! Тоня притащила из комнаты дневник, и Аякс, посмотрев туда едва ли, поцеловал ее в макушку и попросил продолжать в том же духе. Тоня согласилась, только когда взяла обещание писать из части каждую неделю. Аякс гордился ей, вся деревня гордилась ей, и задачей Аякса было сделать все, чтоб это не закончилось так, как для него. Синдром Аякса. А может, синдром многих старших. Многие начинали хорошо, как другие, как его собственные братья, — и многие остались здесь лишь историей, злобной сказкой с плохим концом, где мать разлучают с сыном, а любимых — друг с другом. Именно от мыслей о том, что что-то такое может ждать Тоню, Аякс замолчал в тряпочку и не пошутил, что скучно там в дневнике и оценка одна на все предметы. Отца за столом не было. На вопрос, где он, матушка странно закатила глаза и пролепетала осуждающее и тихое «Как всегда». Уже потом, в гостиной, Тоня шепнула Аяксу на ухо, что отец пропадает на рыбалке. С тех пор как Аякс уехал в часть в первый раз, отец проводил там почти все время и однажды даже чуть было не ушел на несколько дней — и ушел бы, не поскандаль они с матушкой на какие-то «странные взрослые темы». Когда отец сильно надул себе уши одним особенно суровым вечером, ссора повторилась — и отец до сих пор мучается от головных болей, но ходить на рыбалку стал только чаще. — Мы не видим его, — призналась Тоня, — он часто злой. — Он наш отец, дорогая. Тоня в ответ посмотрела странно, как будто бы даже с горсткой обиды, но промолчала. Жаль, именно в тот момент Аякс не понял, насколько его девочка была умной и одинокой, — он только почесал голову. Они сидели на полу в большой комнате, Тоня рассказывала про школу, про то, что учителя часто спрашивают, как там Аякс, и каждый раз напоминают — бесят уже, — что Тоня должна ими гордиться. — Никто не гордится тобой так, как я, — повторила Тоня, и Аякс умилился до расплывшегося взгляда. Тевкр болтался возле и путался в ногах. Он катал по полу машинки из одного угла в другой, «врезался» в Аякса и Тоню, особенно часто — в коленки Аякса. Тот смеялся, а Тоня закатывала глаза и умоляла быть аккуратнее, но скорее дежурно, чем строго, и возвращалась к болтовне. Матушка сидела на своем диване и вязала. Так этот день и тянулся, и Аякс расслабился от накатившей дремоты, и за окнами стало понемногу темнеть. Тоня рассказывала про подружек из класса, и матушка незатейливо, между предложениями спрашивала с высоты своего положения на диване: «Это ты про которую? А это про которую?» Каждый вопрос, каждое слово Тони и очередное бум-бум! в коленку от Тевкра гармонизовались, стянулись в одну систему, ведомую только их семье, что стала работать, как часы, которые своим стуком идеально попадали под каждую новую реплику. На это время они стали единым целым. Одной семьей. Аякс любил эти их дни и соскучился по ним, потому что тогда им становилось важно не то, что они говорят, а что они в целом говорят, делятся, есть друг у друга. Аякс соскучился по этому ощущению на службе — и внезапно понял, что в момент первого приезда после стольких сил и времени, что были за бесценок отданы Фатуи, он сохранит это в сердце и не забудет никогда. Та дисциплина, что в них вталкивали высокопоставленные люди, слова присяги про отречение от прошлого, от материнской груди, все это завертелось в голове, как нечто далекое, неправильное и инородное. Наверняка все эти тупоголовые солдатики рыдали по ночам в подушку. Аякс отдал бы зуб. Ты выбрал, говорит, быть воином. Будь воином, говорит. Вздор? Может. Но Аякс хотел знать, что, как воин, он сражается не в пустоту, что цель сражения есть не смерть, а что-то, что пока ускользало каждый раз, когда хотелось приблизиться и взять в ладони. За что надо сражаться? Пусть за свое место под солнцем, место, до которого не достанут даже боги миров старых и новых, но когда очередная машинка Тевкра ударилась в коленку и Тоня на это цыкнула, а матушка — хихикнула, Аякс дал себе ответ на вопрос, за что: за то, чтоб рядом с собственным местом было еще несколько — для них. На улицу выходить не хотелось, и нежелание стало только сильнее, когда за порогом послышался тяжелый топот сапогов. Отец вошел в комнату, пахнущий зимой и морозной рекой, улыбнулся матушке и тяжело вздохнул, окинув взглядом гостиную. — Уберешь за собой, Тевкр. Слышишь меня? Тевкр растерянно посмотрел на машинки. Матушкины спицы стукнулись друг о друга и перестали трещать. Тоня замерла. Система сломалась. — Привет, папуль, — гаркнул Аякс. — И тебе привет, вояка, — ответил отец, сбрасывая куртку и беря курс в свою комнату. — Вчера-то Васька с Марфой подрались. Аякса окатило холодной водой. — Это как так? — спросил он. — Не знаю, — ответил отец и бросил короткий, но тяжелый взгляд на Аякса. — Думал, ты расскажешь. Вместо того, чтоб дождаться ответа, отец молча ушел. Тоня цыкнула. Стук спиц снова наполнил всю комнату, и постепенно, минута за минутой, они вернулись к тому, на чем остановились, — и только иногда, совсем редко, Аякс с матушкой перебрасывались короткими взглядами, комментировать которые было бы глупо и — что важнее — даже несколько грустно.

***

Новогоднее утро выдалось свежее и по-приятному волнительное. Отчего-то этот праздник полюбился Аяксу больше собственного дня рождения, и он с удовольствием вдыхал запах вареных овощей из горницы. В воздухе чувствовалось все, что нужно, золотая классика, вечная, нестареющая: картошка в мундире, вареные репа и свекла. Аякс решил полежать в кровати. Очень скоро, меньше чем за сутки, он сбросит камень с души, как ящерицы отбрасывают свой хвост, чтоб бежать дальше, и Аякс тоже будет — дальше и в новой жизни, потому что Новый год это граница между прошлым и будущим, между старым миром и новым. Каждый Новый год приближал его к чистому, хрустально-драгоценному будущему, которое готовила для всех Царица. Аякс знал, что этого мало, он устремится дальше, к берегам, что не снились ни одному архонту, и каждую праздничную ночь с трепетом и благоговением удивлялся, что люди задолго до рассвета открывают в своей жизни новую главу. На кухне требовались его руки. Аякс любил помогать с готовкой и каждое дежурство по кухне на службе воспринимал, как личную награду. Матушка разделывала селедку и прикопченную говядину, Аякс резал овощи. С самого детства они делали так на праздники — работали слаженно. Тоня бегала из дома во флигель и обратно, выносила кастрюли, таскала овощи, поглядывала, чтоб не шалил и не мешался, на Тевкра, для которого пока этот день был — как любой другой, только с особыми песнями на пластинке. Матушка настояла, чтобы включить музыку, — но только после того, как отец ушел на рыбалку. — А можно Тевкр будет встречать с нами? — спросил Аякс уже в спину уходящему отцу, когда весь свет, лившийся из дверного проема, загородила тяжеловесная парка. Отец в ней выглядел, как будто его укутали в пеленки. Аякс с Тоней переглянулись и хихикнули друг другу. Матушка сделала вид, что ничего не заметила. — Встретит и пойдет спать, — ответил отец и обернулся. Его лицо было уставшим и высохшим, гримасы от головных болей оставили на нем глубокие морщины. — Вы будете рыбу запекать? — Вечером, как обычно, — почесал голову Аякс. — Так ведь, ма? Матушка кивнула. Отец в ответ кивнул им обоим и, пообещав взять на рынке еще мяса, вышел из дома. Все знали, что он придет под самый вечер, когда будут готовы закуски, и в последние часы перед Новым годом Аякс с матушкой будут жарить мясо и варганить какой-нибудь приличный гарнир. Тоня прибежала и спросила, чем может помочь. На свою беду. Целая кастрюля сваренных яиц грозно смотрела ей в ответ. Тевкру дали самое ответственное задание — проверить, все ли елочные игрушки целы и невредимы. С детским восторгом он побежал разбирать коробки, чтобы впервые увидеть все те украшения, которые были с Аяксом всю жизнь. Многогранные шары — синие, фиолетовые, — золотые рыбки с хвостами в виде серебряных нитей, мишура — каждая игрушка проходила через короткие любопытные пальчики Тевкра. Аякс знал каждую из этих приблуд, помнил историю и с нетерпением ждал встречи на каждый Новый год. Отец обычно приносил вечером вместе с рыбой настоящую елку. Аякс бегал за ведром во двор и напонял его доверху песком, специальным новогодним, который был под сугробами за флигелем. Когда-то он был нужен, потому что отец хотел облагородить двор, но со временем он больше и больше уходил в грезотворчество, сказки и мягкотелость, а матушка за несколько лет устала напоминать, поэтому песок этот использовался раз в году — как временное и последнее обиталище бедной елочки, которую в последний раз наряжали перед тем, как отправить на свалку. Флигель был небольшой и покосившийся. Летом он использовался не только как кухня, но и вместилище для банок, из которых можно построить стену размером с новый флигель. В детстве Аякс боялся подходить к ним близко, потому что знал, как много там пауков. Проходя мимо, он вспоминал, как летом они с матушкой варили компоты и супы, а потом всей семьей обедали под кроной шелковицы, что пускала сок и влекла насекомых. Ближе к выходу со двора, где торчала калитка, их охранница — номинальная охранница, потому что при желании даже Васька одним движением перемахивал через нее, — матушка растила розы, ирисы и анютины глазки. Цветы сопровождали любого входящего до самой шелковицы, слева от которой был дом, а чуть поодаль — небольшая кирпичная печь, стол для разделки рыбы, под которым всегда были пузатые тазы, и металлические гигантские прутья, обросшие диким виноградом. Цветов было так много, что они всей зеленой компанией подходили вплотную ко второму входу в дом, к небольшой старухе-веранде. Она уже не использовалась, и полы проваливались. Второй вход вел в коридорчик с резким травяным запахом, потому что матушка там хранила ромашку и гвоздику — в шкафчике умывальника, проржавевшего до последнего квадратного сантиметра. Когда-то это был личный умывальник матушки, но та решила, что это слишком непозволительная роскошь, а потому завесила вход в этот особый тайный коридор занавеской в своей комнате, — в которой обычно все и встречали Новый год, — и знали о нем только избранные. Аякс хихикнул от мысли, что, скорее всего, даже Тевкр не знает об этом коридоре. Аякс вздохнул. Прекрасные, нежные лета. Как же сильно они зацвели и стали переливаться красками в воспоминаниях, делаясь ярче и заходясь новыми ощущениями и звуками, а что сейчас — зима, все спало и готовилось к Новому году, новым летам, к тому, что однажды и Аякс уйдет отсюда надолго и вдохнет эти воспоминания в Тоню, Тевкра, и хранить их будут уже они. В сарае, что стоял рядом с флигелем, Аякс нашел белое покрывало. Им обычно кутали ведро, чтоб создавалось впечатление, что так лежит снег под елкой, и чтобы прятать в складах подарки. Родители говорили, что одной божественной волей Царица заставляет самые драгоценные и желанные игрушки оказываться в домах послушных детей. Дома матушка отправляла последние закуски настаиваться и пропитываться. Тоня мыла полы и протирала пыль. Тевкр громко объявил, что все украшения были в полном порядке. Аякс глубоко вздохнул и улыбнулся. Каждый год он почему-то боялся, что количество игрушек начнет уменьшаться, что они, как лучшие старшие из лучших старших, начнут исчезать: какие-то пожрет дом в неподлазных уголках, какие-то пропадут без следа, что-то разобьется, но что-то придет взамен. Солнце село уже как несколько часов, и пошел снег. Матушка поставила пластинку с аудиоспектаклем. Тевкр играл с машинками, но когда звучали особенно громкие и веселые песни, подтанцовывал под них. Аякс и Тоня знали эти песни наизусть, потому что матушка ставила одни и те же пластинки на каждый Новый год. Отец занес елку, рыбу и сказал, что уйдет в баню до вечера. Никто из троих не возражал, и на этот раз семейная гармония не нарушилась. Именно в этот момент заиграла их любимая песня — одаренная девочка тянула голос до высоких октав и радостно пела про коней и сани. Все пели, и Тевкр танцевал, и матушка хлопала ему, и Тоня смеялась. Аякс так умилился, что отвернулся, чтоб никто не увидел его воспылавших щек, — и пересекся взглядом с отцом. Он не вышел из дома и наблюдал, и, когда встретил Аякса взглядом, слабо-слабо улыбнулся. Аякс хотел тоже, но прежде, чем успел даже растянуть было губы, увидел спину отца. Сбежал. Мягкотелый старик. Под ложечкой засосало. Аякс установил елку, и матушка помогла. Украшали ее все вместе, сетуя, когда нужно было перевешивать шары. Матушка руководила и недовольно звенела скрепками в руках, на которые нанизывала новые игрушки, когда где-то был избыток красного или синего. — Снизу, снизу вешай большие! — говорила она, уже на повышенных тонах, и Тоня послушно цепляла на ветку большой шар. После этого опять красного где-то оказывалось больше. Может, это им и под стать — все огненные, рыжие. Им часто говорили, что они семейный очаг Морепеска, но едва ли хоть кто-то из семьи в это верил. Разве что отец — когда-то давно, пока еще верил в сказочки, которые рассказывал Аяксу во время затяжных рыбалок. Когда до Нового года оставались считанные часы, матушка побежала во флигель поставить рыбу в духовку. Она начинала нервничать, — на самом-то деле, полностью соответствуя своей излишне-тревожной природе. Аякс глядел на часы и думал, что в этом году матушка припозднилась, так-то она начинает кричать и трястись до захода Солнца. Они снова с Тоней подмигнули друг другу. Почти со всеми делами было покончено. Стол они накрывали и садились уже перед самым Новым годом, чтобы успеть проводить и свежими встречать новую жизнь. — Как думаешь, мы в этот раз за стол сядем без крика? — спросила Тоня, приводя в порядок свои мокрые волосы перед зеркалом. До Нового года оставался час. Матушка последняя пошла купаться и уже наводила марафет, опять впопыхах и периодически что-то выкрикивая на весь дом. Аякс с Тоней сидели в комнате последней, прячась от любопытных глаз и слабых до подарков рук Тевкра. Тот наверняка сидел с мамой и слушал жалобы на то, что мы опять сядем за десять минут до Нового года. Они перекидывались новостями, наслаждались компанией друг друга. Тоня призналась, что хотела остаться с ним наедине. Аяксу тоже было спокойно. Он был полностью готов ко встрече и морально поддерживал Тоню: говорил, какие тени ему больше нравятся, где наколоть мишуру, не слишком ли много на ее лице прыщей. Без утаек они общались, делились — и обсуждали остальных членов семьи, конечно же. — Хотелось бы. Аякс умещался в одном зеркале с Тоней едва ли, но все же старался пригладить свои копны и складки на рубашке. Аякс любил красный цвет. Это был цвет любви, глубоких чувств и свежей крови. Еще он шел его глазам. В комнате почти стемнело, и только слабая лампа освещала силуэт его и его сестры. — Отец всегда так пропадает? — внезапно спросил Аякс. В его памяти отпечатался тот тяжелый, с нотками осуждения взгляд, который отец бросил, когда сказал, что Васька с Марфой подрались. Аякс выбивал оружие из рук таких вояк, что у обывателя кровь могла стынуть в жилах, как самый холодный крио-слайм на континенте, но от этого взгляда, полного непонимания, обиды и возмущения, как будто у его обладателя отняли самое дорогое, что только может быть, честь и достоинство, обгадили сверху и размазали, стало так погано, что на секунду будто исчез и праздник. — Часто, — ответила Тоня, расчесываясь, — ну и что? Он хоть нам не мешает. Аякс молчал. Конечно, это не могло быть правдой. Женщины могут уставать от главы семьи, думал Аякс. А потом вспоминал, что из отца глава семьи был такой же, как из Царицы шамачурл, и на душе заскребли кошки. Что-то бурлило в нем, агрессивно, как потоки подземных вод, но в отличие от них, совсем его не питало. «Ты, неблагодарный, ты — магнит для неудач, что постигли нашу семью. Ты — центр раздора». Аякс вспоминал эти слова снова и снова. Сначала он обижался на отца, потом на матушку, что не защищала его, а потом на себя. Он знал, что это правда, он знал, что будет Новый год, надежда на лучшее — но после все вернется на круги своя, потому что ждать эту ночь ценность большая, чем принять, что нужно так жить, стремясь к лучшему, всегда. Ему говорили, что он неблагодарный, и со временем он принял это, как будто это была истина, ему говорили, что он опухоль семьи, и он кивал, потому что был заразой, теперь он был Бездной и Бездна была им, но он не уходил из дома, продолжал скапливать вокруг себя всю грязь из драк, разборок и выяснений, всех этих паразитов, потому что он был Бездной и Бездна была им. Аякс не мог бороться с собой, потому что понял, что легче воевать с неприятелями, задавать хорошую трепку; потому что тогда отец смотрел понуро, разочарованно вздыхал и говорил одно и то же. Неблагодарный. Неблагодарный. Неблагодарный. Герои отцовских историй — настоящие, благородные и бравые, какими должны быть и на кого должен равняться Аякс, и отец так и не принял, кем стал сын. Аякс знал это так же четко, как видел сейчас перед собой Тоню. Вскоре он понял, что его больше не любят, что оставалось одно — полюбить себя и свое животное начало, стремление показать, кто сильный, желание убить, превосходствовать. Центр раздора внутри с каждым днем тяжелел все сильнее, кормясь, раздувая воронку и засасывая внутрь новых людей, плевал на них и шел дальше, потому что ничего больше не оставалось. Неблагодарный. Неблагодарный. — Аякс, ты меня слышишь? — Тоня растерянно смотрела на него. — А, да… просто, — Аякс почесал голову, — мне кажется, отец винит меня. Ну… в том, что те двое подрались. — Да забей, — сказала Тоня. — Здесь всем все равно, что он о тебе думает. — Не надо так, — запротестовал Аякс. Тоня хихикнула и поправила платье. Ее заколка-бантик блеснула в свете лампы. — Дурак ты, братец, — сказала она веселым тоном, но улыбки на ее лице не было. Аякс хотел было ответить, но в дверь раздался такой сильный стук, что оба вздрогнули. Матушка вошла в комнату, сказала, что вот-вот уже садиться надо и попросила помочь с сервировкой. Не дождавшись ответа, она убежала. — Аякс, — сказала Тоня перед тем, как он уже собрался закрывать за собой дверь. Взгляд ее был полный боли, холодный, жгучий, как разгневанная оса, и Аякс уже было подумал, что сейчас потечет ее макияж. — Тебя забрали у нас не Фатуи. Тебя забрал у нас он.