Пьяный Репер

2022 год Софья сидит у себя в квартире, в белом топе и тех же белых шортах, кушает салат, за месяц этот она встретила безумного репера и уже как месяц общается с ним. 6 майя 3:30 В её дверь стучится хотя выглядит так будто хотят выломать ее. Соня посмотрела в глазок и открыла , впустив в прихожую тяжелый, противный запах алкоголя. На пороге стоял Глеб. Его светлые длинные волосы, обычно убранные за уши, теперь падали на лицо. Он был бледен, а взгляд, скользнувший по Соне, был мутным и не фокусировался. Соня, в домашней одежде, замерла на месте. Её бледная кожа стала казаться почти прозрачной от неожиданности , а широко распахнутые глаза выражали смесь непонимания и злости она хотела идти спать. Она знала Глеба всего месяц, они были друзьями — общались на светских мероприятиях и тусовках, он всегда казался ей сдержанным и немного с ебанутыми идеями но в целом прикольным человеком. Этот пьяный, пошатывающийся человек был полной его нет противоположностью, она видела его пьяным но не до такой степени. Он молча прошел в комнату не спросив разрешения , не пытаясь объясниться.  Соня не знала, что сказать или сделать. Вся ее изящная фигура выражала растерянность что делает с эти телом. — Глеб?! Твою мать, ты в курсе, который час? — вырвалось у Сони, и она тут же сморщила нос.  — Что случилось? И почему от тебя воняет так, будто ты не то что пил алкоголь , а утонул в нем, а тебя вытащили за волосы и не отжали? Серьезно, аура у тебя сейчас не трезвая, а алкогольная. Я думала, ко мне друзья заглядывают, а не реперы с ночными дебошами. — Сошенька... Приветик. Ты как... маячок в ночи. Светишь. Соня  отшатываясь, машет рукой перед носом — Ой, всё, я ослепла от аромата! От тебя воняет. Что случилось? Говори. Только без поэзии, на трезвом языке. Глеб  пытаясь снять ботинки, но сосредоточившись только на одном — Ничё не случилось. Всё случилось! Всё прекрасно. Я гениален, понимаешь? Просто... нужно было человеческое лицо увидеть. Не вот это всё. — Он широким жестом обводит пространство, указывая в пустоту, где, по его мнению, находится «всё» —  Человеческое лицо в три ночи? У меня сейчас лицо будет больше «сонно-убийственное». Ты хоть понимаешь, что я могла спать? Глеб  наконец победив один ботинок,  и плюхается на её диван — Спать? Да ладно. Ты же... экстра... гадалка. Вы, вроде, по фазам луны живёте. Сейчас же... растущая! Или убывающая. Короче, не спится. Соня скрестив руки, стоит перед ним. — Я тебе не «пункт для бухих», я через месяц уже буду проклинать этот день. Глеб, серьезно. Это что, творческий кризис такой? Или ты как половина нашей страны решил с ними в запой? Глеб закидывает голову на спинку дивана, смотрит в потолок  — Они меня понимают. А вот люди... Короче, был на студии. Записывал трек. Он был... божественный. Потом пришёл продюсер. Сказал: «Глеб, это не формат». Я ему: «Это не формат, это — искренность, блять!» А он: «Искренность именно такая». Вот и... пошёл искренничать в бар а и еще с родителями поссорился . В баре был один, Одному. Потом не одному. Потом... таксист отказался везти, говорит, я «атмосферу салона порчу». Представляешь? — Представляю. Он, наверное, хотел атмосферу «свежесть» И что, ты ко мне пешком пришёл? Из центра? — Я же не дурак, приехал на своей машины, штраф много получил. — Голубин ты дурак Соня вскакивает, её голос становится выше от смеси тревоги и злости. — Ты мог в кювет выехать! Или в столб! Или в кого-то  В этот момент лицо Глеба резко меняется. Восторг и бравада слетают, сменяясь серо-зелёной бледностью. Он резко наклоняется вперёд, хватаясь за живот, и издаёт негромкий, но красноречивый звук. — Ой-ой-ой... — простонал он. — Не «ой»! — завопила Соня, уже несясь на кухню. — В туалет! Давай, встаёшь и идёшь! Быстро! Но Глеб не двигался, лишь сильнее сжался. Он поднял на неё мутный взгляд, и в уголках его глаз появилась нелепая, пьяная улыбка. — А ты... заботишься. Сонь... ты прям как жена. Только злая сейчас . И красивая. И в белом... как ангел. Ангел-психопат. — Сейчас я тебе устрою психопатию! — Соня вернулась с мусорным и поставила перед ним.  — Вот. Не смей мимо. Или ты мой ковёр новым выстелешь. А я тебе помогу — твоими же волосами, которые вырву, если ты сюда блеванёшь! коверь новый. Глеб бесславно склонился над ведром. Прошла минута тяжёлого молчания, прерываемого только его прерывистым дыханием. Потом он слабо махнул рукой. — Пронесло... кажись. — Ура, - сказала Соня, отставляя ведро, но не убирая его далеко. Она села обратно, смотря на него. — Ну что, гениальный? Как твоя искренность? Жива? — Искренность... она всегда жива. Просто её иногда нужно... вырвать наружу. Или через алкоголь. Это как... мне лень искать метафору я устал. Он посмотрел на неё, и его взгляд внезапно стал чуть более осознанным, хоть и не трезвым. — А ты не боишься меня? — Знаешь что, — Соня вздохнула, и злость в ней начала медленно таять, уступая место глубокой усталости и даже какой-то доле жалости. — Сейчас я боюсь только одного - твоего похмелья, который проснётся у меня на диване часов в семь утра. И у меня для него сюрприз - ледяной душ и полная тишина. Она встала и направилась на кухню. — Куда? — слабо спросил Глеб. — Кипятку тебе водички налить, дурачок пьяный. Чтобы живот не схватило. И чтобы ты мне тут не помер.— Соня правда не злится так как чувства есть к нему. На кухне Соня стояла у раковины, сжимая край столешницы так, что костяшки пальцев побелели. Она слышала, как Глеб ковыляет с дивана и появляется в дверном проеме. Он прислонился к. — Сонь— его голос был хриплым, но уже без прежнего пьяного голоса . — Ты злишься. Я вижу. — Гениальное наблюдение, — она не обернулась, включила воду, чтобы вымыть стакан.  — Я злюсь, когда в три ночи ломают дверь. Я злюсь, когда друг садится за руль пьяным. Это базовые нормы, Глеб. — Друг, — он повторил это слово, и оно прозвучало странно — то ли как насмешка, то ли как боль. — Я тут сижу, воняю, а ты мне мёд в чашку кладёшь. Какие, нахрен, нормы? Нормы — это когда дверь перед носом захлопывают. Она резко выключила воду и наконец повернулась к нему.  — И что ты хочешь услышать? Что я рада тебя видеть? Что всё в порядке? — Хочу услышать, что я не один, — он оттолкнулся от косяка и сделал шаг внутрь. Соня инстинктивно отступила, спиной наткнувшись на холодильник.  — Что есть одно лицо на всей этой ебучей планете, на которое я могу посмотреть и не захотеть снова надраться в хлам. Он был слишком близко. От него всё ещё пахло перегаром и потом, но сквозь это пробивался его обычный запах — кожи и одеколона. Это смешение выбивало её из колеи. — Глеб, ты переходишь границы. Ты пьян, а я... — А ты трезва. И поэтому боишься, — он перебил её, уперев ладони в холодильник по бокам от её головы, не касаясь, но и не давал уйти. — Боишься того, что происходит между нами с первого дня. Вот этого... всего. Ты же всё чувствуешь. Ты ж ведьма, блять. Последнее слово он произнёс не грубо, а почти с надрывом. Соня почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха. От того, что он говорил правду, которую она месяц тщательно хоронила под маской дружбы. — Перестань, — её голос дал трещину. — Это не оно. Ты просто уязвим, а я рядом. Это ловушка. Завтра тебе будет стыдно. — Мне уже стыдно! — крикнул он, и голос его сорвался. — Мне стыдно, что я здесь, в твоей чистенькой квартире, в моих грязных кедах. Мне стыдно, что я снова всё порчу. Но больше всего мне стыдно, что я молчал. Молчал, как идиот, когда ты в прошлую пятницу смеялась над шуткой того продюсера. Я хотел его тогда убить. По-настоящему. Он говорил с такой голой, неприкрытой агрессией, что у Сони глаза по пять копеек. — Это... это не здорово, Глеб. Ревновать это нездорово. Мы друзья. — Не друзья мы! — он ударил ладонью по дверце холодильника, и та глухо грохнула. Соня вздрогнула. — Я из-за тебя пишу дурацкие тексты, которые «не формат»! Из-за тебя слушаю эту херню, которую ты советуешь! Я ищу в толпе тебя на каждом человеке ! Какая, нахрен, дружба?! Он замолчал, тяжело дыша. Расстояние между их лицами сократилось до сантиметров. Соня не находила слов. Вся её «смелость», вся ирония испарились — Я не знаю, что со мной делать, Сонь, — он прошептал, и его лоб почти коснулся её лба. Никогда так не тупел. Любить же должно быть легко, да? А мне как в асфальт вкатали. Двигаться не могу. Соня зажмурилась. — Это не любовь, — выдавила она. — Это... зависимость. Ты прибежал ко мне, как в безопасную место. А я... — А ты? — он настаивал, и его дыхание смешалось с её дыханием. — А я боюсь, что для тебя я всего лишь удобный пункт . А потом, когда это пройдёт, ты снова уплывёшь в своё место. И мне будет... очень больно. — А если я не хочу уходить ? — тихо спросил он. — Если я уже, блять, на этом место я... намертво? Он не стал ждать ответа. Его поцелуй не был ни романтичным, ни уверенным. Он был отчаянным. Вкус пива, соли. Соня замерла на секунду, её разум кричал, что это ошибка, что он не в себе, что нельзя пользоваться его слабостью... но её тело, её предавшее тело, уже ответило. Руки сами поднялись и вцепились в футболки на спине, не то чтобы притягивая, а просто не давая отступить Он оторвался первым, отшатнулся, словно сам испугавшись содеянного. — Вот... вот блять, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я предупреждал. Я — долбаеб. Соня, всё ещё прислонившись к холодильнику, провела тыльной стороной ладони по губам. Внутри всё горело и рушилось. — долбаеб  моего похмелья, — повторила она его же слова голосом, в котором дрожали все её нервы. — Иди пей свою воду с мёдом. А потом... потом мы поговорим. На трезвую голову. Иначе я тебя точно прокляну. По-настоящему. Она прошла мимо него, не глядя, и вернулась в гостиную. Её руки тряслись. Она понимала, что он воспользовался её растерянностью, своей уязвимостью, чтобы проломить её защиту. И самое ужасное было в том, что где-то в глубине души... она сама этого ждала. Глеб не двинулся с места, стоя посреди её кухни, как приговорённый, который вдруг понял, что терять ему уже нечего. А Соня, отвернувшись к окну, видела в тёмном стекле лишь его размытое отражение и своё собственное — бледное, с слишком большими глазами. Молчание длилось недолго. Она услышала его шаги — не шатающиеся, а тяжёлые и решительные. Он не подошёл сзади, а встал рядом, тоже глядя в ночное окно, их плечи почти касались. — «Поговорим на трезвую голову», — повторил он её слова без интонации. — Это чтобы дать нам обоим время придумать новые отговорки? Мол, «ой, мы были не в себе», «ой, этого не должно было случиться»? — Это чтобы не наделать ошибок, — прошептала она, но в её голосе не было прежней твердыни. — Самую большую ошибку я уже сделал. Месяц назад. Когда увидел тебя и решил, что мы будем «дружить». Это была ложь. Всё, что было после — просто её размазывание. — Он повернул к ней голову. — А сегодня — не ошибка. Сегодня — правда. Самая пьяная, вонючая и некрасивая. Но правда. И прежде чем она успела найти новый контраргумент он снова действовал. Но на этот раз не с отчаянием, а с какой-то шокирующей ясностью. Он не схватил её, а просто взял её лицо в свои ладони. Руки были холодными. — Я тебя люблю, Соня. Вот так, с своими татухами, с идиотскими запоями, с ебанутым характером. И я сейчас буду целовать тебя не потому, что пьян, а потому, что трезвею. И мне страшно. Но молчать — страшнее. И он поцеловал её снова. Этот поцелуй был другим. Соня не ответила сразу. Она застыла, словно её нервная система перегрузилась. Всё, на чём держалась её уверенность последние годы — контроль, ирония, дистанция, — рассыпалось в прах под прикосновением его губ. Внутри поднялась паника. Не потому, что он сделал что-то плохое. А потому, что ей это было нужно. Дико, неистово нужно. И от этой потребности не было защиты, а еще её все таки целует Фараон это тоже шок блять. Её руки, которые должны были оттолкнуть, безвольно опустились вдоль тела. А потом медленно, будто против её воли, поднялись и легли ему на грудь. Он почувствовал эту капитуляцию. Его поцелуй стал глубже, увереннее, но оставался сосредоточенным, почти нежным, несмотря на всю грубость предшествующей ночи. Одна его рука скользнула в её волосы, другая обвила талию, притягивая её ближе, пока между ними не исчезла и последняя щель. Именно в этот момент её уверенность рухнула окончательно. Не потому, что он её отнял. Потому, что она сама позволила ей уйти. Он оторвался, чтобы перевести дыхание. — Видишь? — прошептал он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала слабая, хрупкая надежда. — Ты не проклинаешь. — Молчи, — простонала она, и в этом слове не было злости, лишь беззащитность. — Просто… молчи и не отпускай. А то я опомнюсь. — Ни за что, — Глеб выдохнул, и его губы снова нашли её губы.  Кухня Сони, через несколько мгновений после поцелуя. Напряжение сменяется новой, неловкой близостью. Глеб, всё ещё прижимая её к себе Глеб Хрипло, с нарастающей ухмылкой — Ну что, экстрасенс? Прогноз на завтра? Я, например, вижу… себестоимость нового дивана. Потому что этот я сейчас сожгу нахуй от счастья. Он этого достоин. Соня не открывая глаз, слабо бьёт его кулаком по плечу — Глеб… заткнись. Глеб смеётся, целует её в лоб, потом в переносицу, потом в щёку — мелко, быстро, как дятел — Не заткнусь. Месяц молчал, теперь отыграюсь. Ты же понимаешь, да? Что это, блять, точка невозврата. — Ты несешь полную чушь. Ты пьян.  — Да уже почти нет! Голова проясняется быстрее, чем ожидал. Видимо, твои поцелуи — лучшее лекарство от бухла. Надо записать. «Народный рецепт от Сони». —  Сонь, а если я сейчас свалю за сигаретами и не вернусь, ты меня найдешь ? По ауре? — Найду. И прибью твою буйную голову к этому дивану, который ты собрался жечь. — О, угрозы! Мне нравится. -Обнимает её крепче, зарывается носом в её волосы. — Боже, от тебя пахнет… не знаю, чем. Чем-то домашним. А от меня — как от помойки с историей. Серьёзно, давай я хоть в душ заскочу? А то мы как контрастные духи: «прекрасная лилия» и «репер с  похмелье». — Иди. Только, умоляю, не разнеси ванную. И зубную пасту не жри. — Слушай, а если я там, под струёй холодной, одумаюсь? И пойму, что это всё-таки глюк? Ты мне тогда в глаз дашь? — я жить хочу еще, ударять не буду тебя. — Вот и славно. Значит, всё по-честному.И Сонь — Что ещё? — Я тебя правда люблю. Это не шутка. Это, блять, единственная серьёзная вещь, которую я сказал за последние годы. Всё остальное — просто хуйня. Он скрывается в коридоре. Соня остаётся стоять посреди кухни, прислушиваясь к звуку льющейся воды.Счастливая ли она? Да счастлива.