Ад Эмберли Джексон

3

Она стоит на самом краю, вровень с последними этажами зданий по обе стороны, на самой границе того, что может без бинокля разглядеть толпа внизу. От крыши Бостонского Института современных искусств вниз — две бесконечные секунды прямого спуска. Он дышит соленым ветром в спину и под пятками, повисшими за границей. Спиной вперед — так правильно. Так надо. Эмбер отвлекается на секунду, заметив цвета и линии вокруг. Бледно-синие окна с отражением светло-серого неба, киношный городской пейзаж с подходящей событию погодой. Все вздрагивает, вскакивает, повисает и раскалывается столкновением после прыжка. С короткой неуверенной задержкой рассыпаются аплодисменты и поднимается радостный вой. Кто-то на соседнем балконе подыгрывает, взяв ноту где-то между голодной чайкой и клаксоном в полдень на Эмбанкмент-роуд. Трое мужчин, две женщины: рыжая и шатенка; последняя, поймав взгляд Эмбер, задерживается, но не задерживает. Вместо нее Эмбер высматривает светлую голову в воде залива. Пена после прыжка еще не растворилась, а пловчиха уже вытанцовывает в воде, добираясь до пирса, и сквозь шорох громкоговорителя объявляют результаты от жюри. — Эй, Эм! — Лив протискивается через толпу и протягивает холодную бутылку пива. — Ну что, скучаешь? Эмбер пожимает плечами. Краем глаза проверяет, как Лив с нажимом проворачивает крышку своего Корона, потому что да боже, Оливия, тебе двадцать два, а не двенадцать, какие коктейли на чужой вечеринке? — Восемь, восемь, восемь и пять, восемь и пять, восемь и пять. — А я говорила. — Лив победно клацает стеклянными боками. — Теперь дай спрячусь за тобой, а то кажется, я тут увидела бывшего однокашника. Вот и вся девочка, которая обвиняла г-жу Джексон в нелюдимости на грани игнорирования собственных потребностей. Эмбер меняется с Лив местами, отгородив ее от других зевак, и открывает свое пиво. Шатенка на соседнем балконе общается с приятелями, повернувшись к ним лицом; слишком длинные волосы, слишком активные вовлеченные жесты, слишком явный смех — такой, что она запрокидывает голову и ее слышно, даже если звук закончился по пути. На трамплине, возведенном на крыше музея современного искусства, готовится к прыжку спортсменка. Спокойнее, чем предыдущие, она разминается как будто слишком тщательно и не смотрит по сторонам. — Двадцать два, — выдает Лив. — Девятнадцать. Кто дальше от настоящего результата — покупает снэки. Спортсменка подходит к краю и поворачивается спиной к заливу. Недолго ждет, балансируя над семидесятью футами гравитации и беспомощности, а потом вскидывает руки. Резкое движение — и тишина. Поскользнулась, думает Эмбер, глядя на слишком большое пенистое пятно на водной глади. Лив до легкой боли стискивает предплечье, не сводя взгляда с одной точки у пирса, и все кажется растерянно-замедлившимся, пока за спинами копошится праздник. Тридцать секунд. До которых дело не дойдет, только не с тренированными медиками вокруг, но Эмбер чувствует, как под футболкой спускается неокортексный холодок. Или, может быть, из-за зеркальных нейронов поднимается кортизол, чтобы вписаться в пейзаж неподвижной паники, или кто-то подвинулся за спиной, навязав ощущение присутствия. А может быть, Эмбер знает, кого увидела бы, обернувшись. — Слава богу! — выдыхает Лив, разомкнув пальцы. Спортсменка, поднявшись самостоятельно, подплывает к пирсу; с низов занимается шелест аплодисментов и ободряющих выкриков. Из динамиков объявляют о перерыве, запуская тягун от балкона вглубь квартиры, но край трамплина на фоне высоток остается неподвижен, и Эмбер смотрит на него. Тик-так. — Ну блин. — Вздыхает Лив под боком и маячит телефоном. — Он меня все-таки узнал. И, не дождавшись ответа, читает новое сообщение: «Стоять бояться, я иду». Подняв взгляд от экрана, Лив смотрит испытующе и жалобно, как будто скептично приподнятая бровь Эмбер могла бы защитить в суде. — Хартдеген! — радостно гремит совсем рядом. Высокая фигура уже наклоняется к Лив — улыбающийся во все тридцать два парень. — Привет! Мы… сколько, с выпускного не виделись? Вот не думал, что до вечера встречи выпускников найдемся. Неловкие, быстрые объятия, обмен любезностями и представлениями, «а это моя подруга, Эмберли». За вежливой улыбкой той — натянутое неудобство, подозрительно напоминающее совесть. Одноклассник крепко сжимает ладонь и чуть трясет ее, запуская реакцию воспоминаний. Он такой болван, Эм, просто ужас, и так выпендривался своей оценкой по биологии, а я в ней совсем ничего не понимаю. Кстати, не поможешь? Деда ужасно занят, ну ты знаешь. Эмбер не общалась с Оливией три года: от похорон до пожара. Лив смотрит вопросительно, когда одноклассник предлагает перейти к его компании, дожидается немого ответа и только потом соглашается. Путь лежит через колеблющуюся духоту, гомон и мельтешение спортивной трансляции на всех подходящих поверхностях. Из дальнего угла с улыбкой салютует хозяин квартиры, который пригласил Оливию на вечеринку, кто-то возражает громче целой толпы, кто-то группой чуть не задыхается от смеха. Болван совсем не по-ботански пожимает кому-то руку на ходу и сверкает белоснежными зубами, да так, что тесное людное пространство рассекается. Эмбер чуть хмурится, как будто ожидала, что женщина с балкона осталась бы там как часть пейзажа. Та пожимает плечами с довольной ухмылкой; недвусмысленный путь взгляда вниз и обратно к глазам — и вот уже общий знакомый интересует куда больше. Он представляет своих друзей, один за другим называя имена (при необходимости Эмбер спросит их у Лив). Когда очередь доходит до женщины, с которой должна была начаться, наступает пауза. — Orianne. На глазах позера, чуть не сияющего от того, что не испортил очевидно-французское имя, Орианна протягивает ладонь. Лив отвечает на рукопожатие, сбоку звучит энергичное «Ну а это Лив, мы вместе учились, и… Эмберли». — Джексон, — добавляет Орианна с неожиданной уверенностью. — Мы знакомы? — Я читала о тебе. Было интересно, как журналисты обойдут попытки зверя вроде VCR замолчать, над чем ты работала в их лаборатории. Эмбер нужна секунда или две, чтобы обдумать ответ, но вместо него звучит мужской восклик: — VCR, который Vitalis Clinical Research? Это же они горели полгода назад, да? Из стайки звучит наигранный вздох: «Какой ужас», и Эмбер молча смотрит на очень красивый, но не очень интересный источник звука. Орианна, повернувшись к знакомой, подыгрывает, опускает руку на локоть в успокаивающем жесте: «Самое интересное, что среди людей не было жертв. Все спаслись. Но это точно не заслуга застройщиков коррупционеров, которые…» И вот Эмбер нет нужды разбираться с чужими эмоциями. Она складывает руки на груди, чувствуя, как растворяется напряжение в мышцах, и водит взглядом по группе: вот-вот начнут обсуждать политику, журналистику и американскую катастрофу с переименовыванием Твиттера и облупившимся белыми заборчиками. Это, хотя бы, можно слушать, и никто не будет ждать от Эмбер ни Орианна смотрит на нее с немым вопросом в глазах какого-то сложного цвета. Не сумев выглядеть ответ, она позволяет разговору хлынуть дальше. Несколько часов спустя, выбравшись из людного ресторана под предлогом срочного звонка, Эмбер замирает на причале у накрытой тенью многоэтажек бухты. На горизонте тонкая полоска города разделяет синеву воды и неба, пока все остальное теряет цвет в бесконечные часы перед закатом. Время — только в тихих всплесках, где мягкие волны напарываются на сваи. Расходятся кольцами и пенятся над головой ныряльщицы — куда бы ее унесло в последнем сне? Каким бы она сделала этот сон? Дэрроу видела чащу родного заповедника, потому что хотела вернуться в чащу родного заповедника. Потому что гиппокамп изменил нейронную сеть так, чтобы дикий лес оставался в оперативной памяти: каждая мысль — с одним и тем же направлением. Что увидела бы женщина, прыгающая в воду с шестидесяти футов высоты? Что увидела бы женщина, отдавшая полжизни исследованию, от которого решила отказаться? Перила под ладонью отдают неожиданным холодом; тик-так — и мозг регистрирует, что это Эмбер дрожит. Бей, беги, ощущай мучительную неподвижность позвоночника. Если поднимет взгляд — увидит, как Медуза покидает порт. Стук каблука о дерево, раз, второй, Эмбер чувствует, как колотится сердце, туго накаченное адреналином (как будто вот-вот надорвется). В прошлый раз был выбор, повторяет она мысленно, пытаясь дышать. Раз, два, три, четыре. — Дадите автограф, мисс Джексон? Почти без акцента. Повернув голову, Эмбер видит курносый профиль, накрытые тенью глаза и по-приятельски игривую усмешку. За спинами — подвижный теплый гам. — Мне нужно поработать над подписью. Не ожидала, что внезапно стану рок-звездой. Орианна чуть качает головой, посмеиваясь, и переводит взгляд с пейзажа на Эмбер. — Ну серьезно. Чувствую, зря я заговорила об этом при других. — Все в порядке. Скажи сразу, чего хочешь. Воздух ощущается слишком густым, чтобы пропустить лишние слова; а может, просто мерещится, что трепыхания только больше укутают в золотую паутину. Орианна открывает пачку сигарет. — Я думала, тут нельзя курить. Орианна пожимает плечами, уже с сигаретой в зубах, и предлагает еще одну: — Недонесение или соучастие, мисс Джексон? — Это что, цитата из новой волны? Закуривая, Эмбер чувствует собственную улыбку и зачем-то строит серьезное лицо; может, для контраста с этой френчи совсем рядом — такой холеной и довольной, что раздражает. Та рассматривает кончик сигареты, дым скользит по розовым губам, а потом приподнимаются загорелые плечи. — Я хотела спросить… Пауза. Эмбер усмехается. — Да ну. — Ну да. Как тебе мой вероломный план? — Информация за сигарету? Мелочно как-то. — Ах, торг. — Тянет Орианна, прыснув. — Ладно. Считаю, что справедливо включить в сделку мою очаровательную компанию. — По-моему, твое очарование — твоя выгода, не моя. Эмбер никогда не видела игроманов, но представляла, что глаза у них блестят именно так. Встретившись взглядом, Орианна тут же смотрит в сторону; прикусывает губу — потому что приходится физически сдерживать ответ. Эмбер затягивается, чувствует горячий воздух в легких. — Так что ты хотела спросить? Веселая улыбка дергается, а потом превращается в прочерк вместо эмоции. Хорошо знакомая неподвижность уголков губ: постоянно на месте, чтобы обойтись без «чего такая грустная?» или «ну и что тебе не нравится?». Орианна молчит и курит, обдумывая ответ; смотрит из-под ресниц на колыхания воды под ногами, и ее глаза — то ли серые, то ли карие — кажутся черными. — Ты не думала заняться другой разработкой? Пауза. Эмбер смотрит перед собой, оперевшись на перила, и пытается почувствовать вес того, что можно сказать красотке с друзьями из Сипорта, которая водится с журналистами. Ее сигарета отдает мятой. — Например? — Например — психофарма. Шизофрения. Эмбер выдыхает и стряхивает пепел. Табак усилил выработку глутамата — что бы ни чувствовала сейчас, нужно делить надвое. — Личный интерес? Орианна невесело усмехается перед тем, как затянуться в последний раз. — Есть одна девочка. Она для меня — примерно то же, что для тебя Лив. «Когда успела?» — думает Эмбер, состроив скептичное выражение лица, и замечает хитрющую клыкастую улыбку. Увидь сразу, кто я. Пообещав себе погуглить признаки контролирующей психопатки, Эмбер вслед за ней выбрасывает сигарету в ближайшую урну. — Я посмотрю, что могу сделать. — Могу как-то помочь? — С финансированием. Оглаской. — Знаю, с кем поговорить, — кивает Орианна. Чувство — не то déjà vu, не то в самом деле память; ощущение цели и легкий вкус имени Эмбер в ассоциации с чем-то значимым. Как неожиданная легкая доза серотонина, как завалявшаяся в кармане конфетка. Как джунгли — для подопытной шимпанзе. — Так что, уговор? — мягко спрашивает Орианна, и Эмбер замечает гениальную мысль: о том, что французы во всех фильмах звучат по-другому. — Если что-нибудь придумаю — дам тебе знать. Наверное, думает Эмбер, не так сыграла интонация — по тому что Орианна вся сияет и в полушутке протягивает руку. Она оказывается горячей и очень мягкой, с крепкой, но не давящей хваткой, и внезапно с полной силой накатывает осознание, что это первое прикосновение. Орианна поднимает взгляд и делает необъяснимое что-то всем своим присутствием, и, смотря ей прямо в глаза, Джексон наконец находит название их цвета. Янтарные.

.

В суде по делу о смерти Дэрроу поднимали все виды исследований о здоровье шимпанзе, особенно — о сердечно-сосудистых заболеваниях. Многие из них пропитанная кортизолом Эмбер запомнила наизусть и вместе с большинством заседаний забыла, когда после оглашения решения вернулась домой. Пока посреди ночи не вскочила с выбивающей воздух болью в груди. Тогда Эмбер вспомнила, что причиной инфарктов у шимпанзе долгое время считали фиброз, при котором происходит рубцевание; но на самом деле, скорее всего, дело в плотных образованиях вроде гиалинового хряща или минерализованной фиброзно-хрящевой метаплазии. Смерть — не в том, что сердца покрываются шрамами, а в том, что костенеют. Показалось, что Эмбер проговорила это в темноту комнаты; на фразе «третья ночь, твою мать!» она точно слышала свой голос. Телефон показал час тринадцать ночи и уведомление о новом сообщении. В два сорок уведомление все еще висит под циферблатом. Или Эмбер уже ответила и получила новый текст: с тем, как мало помнит о пути на мост, она не удивилась бы. Если бы последние три ночи Эмбер провела совсем без сна, то, вероятно, она уже видела бы галлюцинации и совсем не могла соображать. Вместо этого она остается в сознании между приступами, сформированными в гипоталамусе и стволе головного мозга. Грань сна и реальности. Мост Лонгфеллоу — полоса света над беззвучной чернотой; из ограждений на краях — только кованый невысокий забор. Мост Лонгфеллоу не считается потенциально опасным в плане самоубийств, просто ниже по течению регулярно вылавливают трупы. Эмбер переводит телефон в режим «не беспокоить» и убирает в карман, глубоко вздыхает и смотрит в пустоту за бортом. Три ночи почти без сна, «режим нестабильного бодрствования»; в первый раз Эмбер не удержалась и прошерстила все, что смогла найти о шизофрении, второй и третий усиленно откладывала разговор с Орианной, на который, разумеется, не хватало времени, только и всего. Когда именно Эмбер пришла идея о прыжке с малолюдного моста посреди ночи, она не смогла бы сказать — может, ей это приснилось. И вот она убеждает себя, что пришла не зря. Просто эксперимент. Научный опыт. Со стороны города приближается машина: Эмбер смотрит на огонек, просчитывая, когда водитель сможет ее заметить и сколько времени ему понадобится, если захочет остановиться и отговорить. Раз, два. Ухватиться за стойки и перемычки удобнее, чем за широкие толстые перила. На них нужно закинуть ногу, а дальше все происходит по инерции. Стопы умещаются в проеме под ограждением, Эмбер смотрит на свои кроссовки, не шевелясь. Адреналин разгоняет сердце, кортизол накачивает мышцы готовностью — прыгай обратно. Либо спиной вперед. Либо — в момент, когда в небе над Чикаго выбрали не слушать аппаратуру самолета; когда механизм выталкивал стол с Дэрроу из аппарата МРТ; когда все стихло над гладью залива, схватившего спортсменку. Тридцать секунд. Нет никаких доказательств тому, что достаточно повиснуть над угрозой жизни на это время, но других гипотез у Эмбер нет. Ее тонкие руки неподвижны на ограждении, белеют костяшки пальцев. Двадцать один, двадцать. Эмбер упирается локтями в поверхность перил, но рукава блузки немного скользят. На гололеде в тот раз, когда Эмбер не захотела ехать к родителям, разбилось три машины — достаточно близко? Еще до выпуска из школы Эмбер видела шесть гробов — с этого все началось? Десять, девять. Бетон пешеходной зоны начал изнашиваться, из трещинок прорастают тени травы. Когда бывшие коллеги полгода назад спросили, сможет ли возобновить работу над теорией о бессмертии, Эмбер соврала. Чтобы вернуться, нужно запрыгнуть на перила и удержаться. Она приподнимает ногу и носком находит, на что можно опереться. Проделывает то же второй ногой и вдруг чувствует боль в локтях. А потом в плечах. А потом — сопротивление воздуха и твердость воды над лопатками. Свет фар растворился в освещении фонарей; машина притормаживает, а потом ускоряется. Эмбер успела достать телефон и притвориться, что снимает ночной Бостон со стороны; а когда шорох шин уже совсем стих и телефон снова оказался в кармане, слышит мерный стук каблуков. Сработало, думает Эмбер. Наверное, слишком прозрачно для той, кто читает мысли. Она идет навстречу: обычная женщина в обычном плаще, с теплой, хоть и насмешливой, улыбкой. Не обманулась маленьким фокусом фантазии, но все равно решила явиться. Рядом прихрамывает длиннолапый облезлый пес — настолько бездомный, что кажется, будто Эмбер видела его уже с сотню раз. Мора останавливается на расстоянии одного жалкого, нуждающегося объятия, убирает руки в карманы и чуть качает головой. — Тебе не понравится. Эмбер усмехается – «здравствуй тоже» — и не может сделать хоть что-то кроме. Ей хочется закурить. — Что не понравится? — Ни один ответ, который я могу дать. Пес садится на проезжую часть и облизывается, неопределенно дергая ушами. Если его хорошенько вымыть, будет видно, где черный окрас переходит в рыжеватый. Эмбер пожимает плечами: — Верификация. — А. Понятно. Ты все пытаешься объяснить меня наукой, верно? — Что-то ведь объяснила. — Эм, — тянет Мора, звук резонирует где-то в груди. — Не все можно взвесить, измерить и оценить. — Милое сравнение. В ответ — широкая, быстрая улыбка (сдавайся пока не поздно). Мора выглядит так, будто она не пустая; крохотные изломы возле уголков губ и глаз, выразительное и чуть ускоренное движение плеч. — Что ты чувствуешь прямо сейчас? — говорит голос Эмбер, а потом та вздрагивает. Мора смотрит немного в сторону, теряя резкость взгляда, и выглядит задумчивой. — Предвкушение. Еще — я рада тебя видеть. Правда. Злость — реакция на несправедливость, угрозу или препятствие, так пишут психологи. Эмбер сжимает зубы и решает не выбирать что-то одно. — Это — то, что она чувствовала бы, я правильно понимаю? — Да, она тебя полюбила бы. Пес царапает когтями асфальт, потягиваясь. Если бы Эмбер поместили в аппарат МРТ, то заметили бы повышение активности в передней поясной коре и островковой доле головного мозга — те же участки, что активируются при физической боли. Мора чуть наклоняет голову к плечу. В ее глазах плавится сочувствие, и она медленно опускает взгляд — мимо губ и шеи к грудной клетке и чуть влево. Эмбер чувствует только холодок на кончиках пальцев. Надо думать, актриса, которую Мора выбрала, умерла такой: молодой, с насыщенными большими глазами и едва заметными отпечатками бесконечных эмоций на лице. До раздражения красивая женщина со страниц журнала для девочек-подростков; первый до стыдного запомнившийся сон, первый серьезный вопрос не к миру — к себе самой. Эмбер думала, что спросит, почему выбор пал на актрису, которой больше нет. Вместо этого вдруг охрипший голос озвучивает: — Почему ты приходишь только когда дело касается смерти? Верификация. Нет смысла спрашивать напрямую: Эмбер давно решила, что Мора — не смерть, ведь будь я смертью, то рассказывала бы эту историю в прошедшем времени. Мысли, а не воспоминания. — Только лишь? — Хартдеген и Вейр, Дэрроу, теперь, — кивок на ограждение моста, — это. Я в деталях продумывала свою смерть. — Нет, Эм. Первое воссоединение случилось намного раньше. Теперь она — неподвижна, молчит и наблюдает, и взгляд Эмбер скользит по невыразительности вниз, к еле живому псу. Тот тяжело дышит, раскрыв пасть с желтыми зубами, ходуном ходит живот под обтянутыми шкурой ребрами, кажется, одно сломано. Зверь совсем не реагирует на Эмбер, осматривается сквозь нее неподвижными желтыми глазами, и когда он наконец смыкает челюсти так, будто готовится гавкнуть, звучит тихое удивленное: «Паппи». Вместо него отзывается Мора — кивком. — Каким он был бы, если б шестилетняя ты не решила подобрать его с обочины. Эмбер смотрит на нее и в первый раз видит целиком: женщина, которая полюбила бы, если б повстречала. Зверь, который был бы свободен, если бы его не поймали для опытов. Бессмертие, которое Эмбер могла бы получить. Эмберли Джексон, которой Эм могла бы быть. — Да. Я всего лишь альтернатива. Все то, что могло бы, но так и не случилось, в законченном совершенном. Вполне буквально — ничто. — Пауза. Мора невесело, едва слышно усмехается: — Как мертвая актриса — для своих зрителей. Олицетворенная пустота, которая заставляет думать и чувствовать от противного. Эмбер фыркает: — Или — всего лишь мой психоз. — Если так, то ты можешь найти от этого лекарство, верно? — Мора улыбается так мило, будто в этом совсем нет издевки. — Конечно, если не выберешь другой вариант. Эмбер прячет руки в карманы — чувствует, как под ладонью вибрирует телефон, но вместо ответа на сообщение пожимает плечами. — Из-за этого я и хотела поговорить. — Узнать, что увидела бы во сне перед смертью. Чего хочешь на самом деле. Капитуляция ощущается как быстрое движение ночного летнего воздуха к легким и обратно, выглядит как бессловесный короткий кивок. Телефон все не успокаивается, потому что кто-то имеет привычку в порыве впечатлительности отправлять по паре слов. — Они догадаются, — сухо говорит Эмбер. — Если я возьмусь за разработку по шизофрении. Все, что я могу в этом случае — использовать всю ту же теорию, только немного ее изменив. Если мы и сделаем лекарство, то по его формуле быстро воссоздадут оригинал. Тот ад, который ты показала — я буду причастна к нему в любом случае. — Каков твой вопрос, Эмбер? Альтернатива. Либо одно, либо другое. Вибрация не прекращается, кажется, от сообщений перешли к звонку, но Эмбер не позволяет себя отвлечь. Прикусив губу, мысленно взвешивает варианты, измеряет масштабы последствий, оценивает точность результатов. Ученая — что с ней ни делай. Доктор Джексон. — Быть никем — или быть кем-то, кто виновен в катастрофе? Телефон фырчит еще немного и успокаивается. В густой тишине Мора смотрит в глаза и выглядит так, будто усиленно пытается понять, но вот — вместо понимания принимает. Быстро глянув на карман со смартфоном, протягивает руку. Эмбер знает, что случится. Заносит свою ладонь над ладонью Моры и замирает так, едва не касаясь кожи. Что-то держит ее, подсказывая об ошибке, но других гипотез у доктора Джексон нет — и вот она овивает руку Моры пальцами. Незнакомый бродяжка Паппи, вскочив, убегает в непроглядную темноту. Мора тянет в нее же, шаг за шагом, два удара каблука сменяются шорохом гравия, и внезапная чернота вокруг оказывается всего-то темнотой под веками. Не открывая глаз, Эмбер слышит лес. Сверчки, шелест ветра и первые перекрики утренних птиц — она идет вслепую, ведомая теплотой и мягкостью чужой хватки (не проверяй ее прочность). За спиной — пустота, подталкивающая вперед, пока шагать больше некуда; чернота вот-вот рассеется, нужно только сделать последний рывок, все равно что прыжок спиной вперед, и — вместо него медленное, осторожное касание. Она держит за подбородок и целует в щеку. Черноты больше нет. Вокруг — нечто, что вот-вот подойдет к концу, Эмбер чувствует это у корней волос и под ребрами. В горле горчит от смеха, но шутка кажется все равно смешной; только что Эмбер прочитала то, что всегда хотела о себе услышать, только не может вспомнить слов. «Никто или кто-то», — вслух повторяет Эмбер мысленно, глядя перед собой, на голое и богато украшенное, забытое и уставленное свежими букетами с розмаринами конечное суждение о том, кто она такая.

...двадцать девять, тридцать.

Эмберли Констанс Джексон

1993 — 2024