Гонка за доминированием

Ландо сидел с закрытыми глазами, слушая, как бьётся его собственное сердце и ровно дышит Оскар рядом. Вся боль, физическая и душевная, была теперь просто фоном, тупым, но знакомым. И на фоне этого хаоса родилась простая потребность в утешении. Не в сексе, не в доминировании, не в выяснении отношений. В простом человеческом тепле. Он открыл глаза и посмотрел на Оскара, который сидел, уставившись в пространство, его профиль был напряжён, мысли явно далеко — у врача, у Зака, у планов на сезон. — Эй, — тихо сказал Ландо. Оскар вздрогнул, словно вынырнув из глубины, и повернулся к нему. — Да? Ландо неловко поёрзал на месте. В его горле пересохло. — Можно я… — он запнулся, ненавидя себя за эту неуверенность, но продолжал, — …просто сяду к тебе на колени? И обниму. Просто. Всё болит. И… устал. Оскар замер. Его аналитический взгляд на секунду стал совершенно пустым, будто он сканировал запрос на предмет скрытых мотивов, угроз, манипуляций. Но не нашёл ничего, кроме той же усталости и той же простой потребности, что горела в его собственной груди. Он медленно кивнул. — Да. Конечно можно. Ландо осторожно, стараясь не причинить себе ещё больше боли, перевалился через подлокотник дивана и опустился к Оскару. Он не сел ему на колени боком, как любовник, а устроился почти как ребёнок — спиной к его груди, закинув ноги на диван, а голову положив ему на плечо. Оскар автоматически обхватил его руками, одна легла на его живот, другая — на грудь, прижимая его к себе. И это… это было именно то, что нужно. Тепло. Твёрдая опора. Отсутствие необходимости что-то решать, говорить, думать. Ландо издал длинный, сдавленный звук облегчения и полностью расслабился, отдав Оскару весь свой вес. — Вот так… лучше, — прошептал он, его голос был приглушён тканью футболки Оскара. — Да, — просто согласился Оскар. Его подбородок коснулся макушки Ландо. Он закрыл глаза, вдыхая его запах — сладкий, смешанный с запахом его собственного геля для душа. Это был запах их обшей катастрофы. И их общего, хрупкого перемирия. Они сидели так долго. Минуты текли, сливаясь в одно сплошное ощущение покоя после бури. Боль в теле Ландо понемногу отступала, растворяясь в этом тепле. Оскар сидел неподвижно, но его пальцы время от времени совершали крошечные, успокаивающие движения по животу и груди Ландо. — Спасибо, малыш, — тихо, почти неслышно, выдохнул Ландо, уже на грани сна. Кличка, которая раньше была вызовом, насмешкой, теперь прозвучала иначе. Как ласковое прозвище. Как признание того, что этот «малыш» оказался единственной силой, способной удержать его мир от окончательного распада. И единственным человеком, рядом с которым он мог позволить себе такую слабость. Оскар не ответил. Он просто прижался губами к его виску, в немом, нежном поцелуе. Ответ был в его руках, в его дыхании, в этой тихой, всепоглощающей готовности быть опорой. Даже если эта опора была построена на руинах всего, что было раньше. За окном светлело. Впереди был долгий, трудный день, полный страшных разговоров и медицинских осмотров. Но прямо сейчас, в этом тихом углу на диване, они нашли своё временное убежище. И для обоих этого было достаточно, чтобы сделать следующий вдох. И следующий шаг.                 

***

Частная клиника напоминала скорее роскошный спа-отель, чем медицинское учреждение. Никаких папарацци, никаких любопытных взглядов — только тихие коридоры, отделанные деревом, и запах стерильности, замаскированный ароматом лаванды. В одной из звукоизолированных палат, больше похожей на гостиничный номер, сидел Ландо в халате на краю кушетки. Оскар стоял у стены, скрестив руки, его поза была напряжённой, но лицо оставалось непроницаемым. В коридоре, за закрытой дверью, ждали Зак Браун и Андреа Стелла — два немых подсудимых, готовых услышать приговор. Доктор Элсворт, немолодой мужчина с седыми висками и острым, всё понимающим взглядом, вошёл с планшетом в руках. Он кивнул обоим, сел напротив Ландо. — Ну что, господа, давайте разбираться с вашей… уникальной ситуацией, — начал он без лишних прелюдий. Его голос был спокойным, профессиональным. — Я провёл все необходимые анализы. Подтверждаю: беременность есть. Срок — считанные часы. Всё соответствует описанным вами… событиям. Ландо сглотнул, его пальцы впились в край кушетки. Оскар не шелохнулся. — Теперь о состоянии мистера Норриса, — доктор переключил внимание на экран планшета. — Картина… феноменальная, но в рамках теоретических выкладок по атипичной биологии. Ландо, вы, что называется, «гибрид». Ваш базовый гормональный профиль и скелетно-мышечная структура по-прежнему принадлежат доминантному альфе. Именно это позволяет вам сохранять физическую силу, реакцию, необходимые для гонок. Ландо кивнул, слабая надежда мелькнула в его глазах. — Однако, — доктор поднял палец, — под влиянием длительного и интенсивного контакта с энигмой, — он кивнул в сторону Оскара, — в вашем организме произошла так называемая «парциальная омега-трансформация». Проще говоря, у вас сформировался дополнительный, ранее отсутствовавший, внутренний репродуктивный орган. Он пока что рудиментарный по сравнению с типичной омегой, но полностью функциональный для вынашивания. Оскар закрыл глаза на долю секунды, как будто подтверждение его худших (или лучших?) предположений било по нему физически. — Если говорить конкретнее, — продолжил доктор, тыкая в экран, где была схема, — у вас есть матка. Небольшая, но вполне сформированная. Есть зачатки яичников, которые сейчас и продуцируют необходимые для поддержания беременности гормоны, смешиваясь с вашим альфа-фоном. Ваша эндокринная система работает в двойном режиме. Это объясняет ваши перепады настроения, изменения обоняния и… проявление омега-пола. Это система готовилась к принятию эмбриона. — Боже, — прошептал Ландо, проводя рукой по лицу. Слышать это вслух, с такими деталями, было сюрреалистично и ужасающе. — Есть и хорошие новости, — сказал доктор, и в его глазах мелькнуло что-то вроде профессионального восхищения перед чудом биологии. — Именно из-за «новизны» и неполной трансформации, ваша матка не способна к сильному растяжению. Плод, скорее всего, будет развиваться нормально, но останется компактным. Крупным он не станет. Со стороны, особенно под комбинезоном или свободной одеждой, беременность будет практически незаметна вплоть до поздних сроков. Возможно, лёгкая отечность, изменение осанки, но не классический «живот». Ландо выдохнул с таким облегчением, что его чуть не затрясло. Это было ключевое. Это давало им шанс. — А гонки? Тренировки? — тут же спросил Оскар, его голос прозвучал резко. — С осторожностью. Первый триместр — самый рискованный. Нужно избегать экстремальных перегрузок, обезвоживания, стресса. Что, согласитесь, в вашей профессии звучит как шутка, — доктор усмехнулся без юмора. — Но возможно. Нужен жёсткий мониторинг. Датчики не только телеметрии машины, но и вашего состояния, Ландо. Витамины, специфические добавки для поддержки гибридной эндокринной системы. И абсолютный покой между этапами. Он посмотрел на них обоих. — Роды будут… нестандартными. Потребуется плановое кесарево сечение. Естественным путём с вашей анатомией родить не получится. Но, повторюсь, сроки идеально ложатся на зимний перерыв. Если вы доедете сезон, у нас будет время подготовиться. Доктор отложил планшет. — И последнее. Психологический аспект. Вы оба прошли через мощнейшую биологическую и психологическую ломку. Ландо, ваш мозг альфы борется с новой омега-физиологией и гормонами беременности. Оскар, вы как энигма, вероятно, испытываете весь спектр от вины до гиперопеки. Вам обоим нужна поддержка. Не только моя. Держитесь вместе. Это, как ни парадоксально, ваша главная сила сейчас. Ваша связь — это и причина проблемы, и потенциальное решение. Он встал. — Я подготовлю подробные рекомендации для вашей команды врачей и тренеров. А теперь, я думаю, вам нужно поговорить с теми, кто ждёт за дверью. И принять решение. — Доктор, а по поводу аборта. Возможно ли это? — спросил Ландо у самой двери. — Ландо, невозможного ничего нету, но я бы настоятельно не рекомендовал Вам этого делать. Рискованно и может быть чревато для вас. У вас в организме неполноценные изменения и многие из них ещё будут прогрессировать. В истории слишком мало случаев омегафикации тем более в такой форме. Аборт может не помочь, а наоборот ухудшить ваше состояние и здоровье. Вплоть до того же запрета на участие в гонках. Готовы ли вы к этому? Да и тем более, как я вижу между вами. Поговорите с ним об этом. Всё можно сделать, но я повторюсь, что настоятельно не рекомендую такое вмешательство. Доктор вышел, оставив их в тишине палаты. Ландо сидел, обхватив себя руками, переваривая услышанное. «Гибрид», «Компактный плод». — Ну что, — хрипло сказал он, поднимая взгляд на Оскара. — Почти не видно будет. Почти. И кесарево. Весело. Оскар подошёл к нему, опустился на колени перед кушеткой, чтобы быть на одном уровне. Его руки легли на бёдра Ландо. — Мы справимся, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. Была та же железная решимость, с которой он шёл на поворот. — У нас есть план. Данные. Команда. И месяцы, чтобы всё продумать до мелочей. — Месяцы вранья и страха, — поправил его Ландо. — Время подготовки к самому важному финишу в нашей жизни, — не отступил Оскар. Он взял его руку и прижал к своей груди, где билось сердце. — Вместе. Как и всё остальное. — Но Ландо, ты действительно думаешь об аборте? — Честно, не очень, Малыш. Просто решил спросить на всякий случай. Когда почувствовал узел… — Норрис слегка запнулся. — мысли были точно. Но потом пришло осознание, что я сам вернулся и знал чем может всё закончиться. В какой-то мере я сложил два плюс два и получил четыре. Я осознавал на что иду, хоть и не совсем в здравом уме. И, Малыш, не заставляй меня разочаровываться в тебе. Если доведешь я рискну пойти на этот шаг, даже если это будет стоить мне карьеры.

***

За дверью их ждали Зак и Андреа. Ждали сложных решений, масштабного обмана и немыслимого риска. Но прямо сейчас, глядя в глаза Оскара, Ландо чувствовал не панику, а странную решимость. Путь был намечен. И отступать было некуда. Оставалось только ехать. До самого финиша. Дверь в палату открылась, впуская Зака Брауна и Андреа Стеллу. Их лица были масками делового спокойствия, но напряжение в воздухе стало осязаемым. Зак закрыл дверь с тихим, но окончательным щелчком. В комнате стало тесно — не физически, а от тяжести невысказанного. — Ну? — первым нарушил тишину Зак. Он не сел, а остался стоять, скрестив руки, как будто готовясь к обороне. — Что сказал Элсворт? Оскар, всё ещё стоя рядом с Ландо, который сидел, съёжившись на кушетке, кивнул. — Подтвердил беременность. Срок — минимальный. И дал полную картину состояния Ландо. — Картину? — переспросил Андреа, его взгляд перешёл с Оскара на Ландо и обратно. — Какую именно? — Я — гибрид, — хрипло выпалил Ландо, не глядя на них. Ему было невыносимо это произносить, но молчать было хуже. — Альфа снаружи. Частично омега внутри. У меня есть… матка. Небольшая. И яичники. Всё новое, свежесобранное, — он язвительно махнул рукой. Зак замер, его брови поползли вверх. Андреа лишь слегка сузил глаза, как будто сложные данные наконец сложились в понятную ему схему. — Объясните, — коротко приказал он Оскару. Тот заговорил, как на техническом брифинге, бесстрастно и чётко: — Длительный контакт с энигмой, каковым являюсь я, запустил у Ландо процесс парциальной омега-трансформации. Были сформированы рудиментарные, но функциональные внутренние репродуктивные органы. Его базовый гормональный профиль и мышечный каркас остались альфа-доминантными, что сохраняет его физическую форму для гонок. Однако текущий гормональный фон смешанный и поддерживает беременность. — И эта… беременность, — выдохнул Зак, проводя рукой по лицу. — Она будет… заметна? — Нет, — ответил Оскар, и в его голосе впервые прозвучала нотка чего-то, кроме холодного анализа. — Из-за неполной трансформации матка не способна к сильному растяжению. Плод будет развиваться, но останется компактным. Внешние признаки будут минимальны, особенно под спецодеждой. Основной риск — первый триместр и перегрузки. — То есть сезон… теоретически возможен? — спросил Андреа, его мозг уже работал на опережение. — Под жёстким медицинским контролем, с корректировкой нагрузок и легендой для прессы — да, — подтвердил Оскар. — Роды придутся на зимний перерыв. Потребуется плановое кесарево сечение. Наступила пауза. Зак молчал, переваривая. Андреа первый вышел из ступора. — Легенда. «Хроническое перенапряжение поясничного отдела, требующее особого режима». Будем имитировать физиотерапию, ограничим публичные выступления в неформальной обстановке. Врач команды будет в курсе, но под NDA. Оскар, ты отвечаешь за его состояние на каждом этапе. Каждое утро — отчёт. — Понял, — кивнул Оскар. — Подождите, — встрял Ландо, наконец подняв голову. Его глаза горели. — Вы так просто это… принимаете? Как новый пакет правил? «А, ну да, наш пилот забеременел от напарника, ничего страшного, главное — легенду продумать»? — Что ты хочешь, Ландо? — резко спросил Зак, и в его голосе прорвалось раздражение и усталость. — Истерики? Увольнения? Мы в дерьме по уши, которое вы сами и наворотили! Моя работа сейчас — не осуждать, а спасать ситуацию! Спасать тебя, его, команду, контракты со спонсорами! — Ландо, — тише, но не менее жёстко, сказал Андреа. — Ты сейчас носитель ребёнка. И наш пилот. Первое — делает тебя уязвимым. Второе — даёт тебе право бороться. Но для борьбы нужна ясная голова, а не эмоции. Эмоции мы переживём позже. Сейчас — работа. Его слова, как ледяной душ, остудили пыл Ландо. Он снова опустил голову, сжав кулаки. Он был прав. Слишком прав. — Хорошо, — прошептал он. — Работа. Так что в работе? — Ты летишь завтра на частном рейсе на нашу базу в Британии, — сказал Зак, его голос снова стал деловым. — Там тебя полностью обследуют, составят индивидуальную программу. Оскар летит с тобой. До начала официальных тестов вы оба находитесь в режиме «медицинской изоляции» для прессы. Выходит официальное заявление о твоей «травме спины» и усиленной подготовке. Ты, — он указал пальцем на Оскара, — тень. Его тень. Глаза, уши и щит. Если с ним что-то случится по твоей вине… — Я знаю, — перебил его Оскар, и в его взгляде была такая стальная уверенность, что даже Зак замолчал. — Со мной всё в порядке. Андреа кивнул, как будто ставя точку. — Детали обсудим завтра на базе. Сейчас вам обоим нужен отдых. И… — он сделал паузу, и его взгляд смягчился на долю секунды, — …постарайтесь не устраивать больше сюрпризов такого масштаба. Один за сезон — более чем достаточно. Они вышли, оставив Ландо и Оскара одних в снова наступившей тишине. Ландо посмотрел на Оскара. — Тень, а? — с усмешкой пробормотал он. Оскар сел рядом с ним, его плечо коснулось плеча Ландо. — Лучшее, что я могу сделать сейчас. Обеспечить тебе условия для финиша. Сначала — сезона. Потом… другого. Ландо прислонился к нему, закрыв глаза. Путь был ясен. Страшен, сложен, полон лжи и риска. Но путь был. И они шли по нему вместе. Отныне и, похоже, навсегда. Оскар встал, чтобы принести Ландо стакан воды, и его движения были такими же точными, как всегда, но в них чувствовалась какая-то новая, гиперсфокусированная внимательность. Он был на режиме «операция: спасение». Но пока он отворачивался, Ландо уставился в белую, стерильную стену палаты, и его мысли, наконец освободившись от давления срочных решений, рванулись в самое болезненное место. Мама. Слово ударило по нему с такой силой, что он чуть не ахнул. Он представил её лицо — всегда полное поддержки и какой-то невероятной, простой материнской веры в него. Как он посмотрит ей в глаза? Что скажет? «Привет, мам. Да, у меня всё отлично, сезон готовим. Кстати, я теперь частично омега, беременен от своего напарника-энигмы, которого все считали бетой. Рожу зимой. Не переживай». Он чуть не рассмеялся истерично. Это был бред. Полный, клинический бред. Его мать, его отец, его сестры… Они жили в нормальном мире. В мире, где сыновья становятся гонщиками, женятся на девушках, заводят детей обычным путём. Не в этом… этом биологическом и конспиративном кошмаре. А что друзья? Карлос уже что-то подозревает. Но знать, что твой «братан» теперь вынашивает ребёнка… Это могло разорвать даже самую крепкую дружбу. Или, что хуже, вызвать жалость. Ландо содрогнулся. Он ненавидел жалость почти так же сильно, как и эту новую, предательскую слабость в собственном теле. Он представил, как прячется на своей вилле, как избегает объятий, как врёт им всем с улыбкой на лице. Каждый телефонный звонок домой станет пыткой. Каждая встреча — игрой в прятки с правдой. — О чём думаешь? — тихий голос Оскара вернул его в реальность. Он стоял рядом, держа стакан, и смотрел на него с тем проницательным вниманием, которое теперь, зная правду, казалось Ландо почти сверхъестественным. — О маме, — сдавленно признался Ландо, принимая воду. Он сделал глоток, но ком в горле не исчезал. — О семье. О том, что я буду им врать. Месяцами. А потом… потом просто явлюсь с ребёнком на руках и скажу: «Сюрприз»? Оскар сел рядом, его плечо снова стало тёплой, твёрдой точкой опоры. — Мы скажем им. Когда будет безопасно. Не все сразу. Не всю правду. Но… достаточно, чтобы они поняли главное. — Какое «главное»? — с горечью спросил Ландо. — Что их сын и брат — аномалия? Что он связал свою жизнь с кем-то вроде тебя? — Что ты любишь их. И тебя любят. И что в вашей жизни появился ребёнок, — сказал Оскар просто. Слишком просто. Как будто всё остальное — биология, секреты, карьера — было просто шумом. — Всё остальное… это детали. Сложные, да. Но вторичные. Ландо посмотрел на него. В глазах Оскара не было сомнений. Была та же странная, непоколебимая уверенность, с которой он брал контроль над всем. Но сейчас эта уверенность была направлена не на доминирование, а на… защиту. На построение новой реальности, в которой они могли бы существовать. — Ты так думаешь? Что они это примут? — Я думаю, что они любят тебя, — ответил Оскар. — И это — единственный фактор, который имеет сто процентный вес в этом уравнении. Всё остальное мы… переживём. Вместе. Как и всё остальное. Он положил руку ему на живот, поверх бумажного халата. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. — А пока… пока у нас есть миссия. Дофинишировать сезон. Родить этого маленького гонщика. А потом… разбираться с остальным миром. Шаг за шагом. Ландо закрыл глаза, положив свою руку поверх руки Оскара. Страх никуда не делся. Стыд, растерянность, ужас перед разговором с матерью — всё это было здесь, тяжёлым камнем на душе. Но под этим камнем, в самой глубине, теплилась крошечная, слабая искра. Искра того самого «вместе». И пусть это «вместе» было построено на лжи, боли и биологической аномалии, но это было всё, что у него было. И, возможно, единственное, что ему и было нужно, чтобы сделать следующий шаг. — Ладно, малыш, — выдохнул он, открывая глаза. — Шаг за шагом. Но если моя мама когда-нибудь тебя прибьёт… я даже пальцем не шевельну. На губах Оскара дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Справедливо.

***

Перерыв между этапами был коротким, всего несколько дней, но для Ландо они растянулись в вечность. Боль в спине, которую раньше он бы и не заметил, теперь была постоянным, глубоким, нудным гулом. Доктор Элсворт предупреждал: смещение центра тяжести, гормональное влияние на связки, нагрузка на и без того «нестандартную» поясницу. Теория была понятна. Практика была адской. Они были в апартаментах команды. Ландо лежал на животе, а Оскар с безжалостной, методичной точностью прорабатывал спазмированные мышцы вдоль его позвоночника. Каждое нажатие больших пальцев Оскара было точным, профессиональным и невыносимо болезненным. — Ты… блять… давишь, как будто пытаешься выдавить дьявола из меня, — сквозь стиснутые зубы процедил Ландо, его лицо было зарыто в подушку. — Это триггерная точка, — невозмутимо ответил Оскар, не ослабляя давления. — Её нужно разминать. Иначе зажим усилится к квалификации. — Да пошёл ты со своей квалификацией! — рявкнул Ландо, пытаясь дернуться, но Оскар легко прижал его лопатку к поверхности. — Меня всего разломало изнутри, а ты тут со своими процентами! Это всё из-за тебя, ёбаный энигма! Из-за твоей любви и твоего узла! Его голос не был истеричным. Он был низким, хриплым, полным сконцентрированной ярости, которая искала выхода. Боль была лишь спусковым крючком. — Знаю, — спокойно, как всегда, ответил Оскар, переходя к следующему позвонку. — И сейчас я это исправляю. Насколько могу. — Исправляешь? — Ландо выдохнул, и звук вышел сдавленным. — Ничего ты не исправляешь! Ты просто продолжаешь своё! Контролируешь, командуешь, делаешь уколы, делаешь массаж! Как будто я твой… твой пациент или питомец! — Ты мой напарник, — поправил Оскар, но его пальцы на секунду замерли. — И человек, которого я… — Не говори! — резко оборвал его Ландо. — Не говори эти слова, когда у меня спина отваливается из-за твоего же ребёнка! Это не любовь, Пиастри! Это пытка! И ты — мой надзиратель! Он знал, что это неправда. Или не вся правда. Но боль и усталость затуманивали всё. Ему нужно было кого-то винить. И Оскар был идеальной мишенью. Оскар молча продолжал работу. Но напряжение в его руках ощущалось. Наконец он закончил, вытер руки. — Всё. Можешь вставать. Осторожно. Ландо медленно, с проклятиями, сполз и натянул футболку. Спина действительно ощущалась немного свободнее, но унижение и злость жгли изнутри. Он развернулся к Оскару, который уже убирал масло. — Слушай сюда, малыш. Я дотерплю этот сезон. Рожу этого ребёнка. Но если после этого ты хоть на секунду подумаешь, что можешь продолжать вертеть мной, как своей игрушкой… — он ткнул пальцем в грудь Оскара, — …я тебе такую травму спины устрою, что ты будешь ходить в корсете до конца своих дней. Понял? Я не твоя омега. Я — Ландо Норрис. И когда этот кошмар закончится, мы пересмотрим наши… договорённости. Это была не истерика. Это был ультиматум. Голос доминантного альфы, загнанного в угол, но не сломленного. В его глазах горел знакомый Оскару огонь — вызов, ярость, непокорность. Тот самый огонь, который привлёк его в самом начале. Оскар встретил его взгляд, не отводя глаз. Он не оправдывался. Не пытался успокоить. Он просто смотрел, и в его глазах читалось не смирение, а… понимание. И что-то вроде уважения. — Понял, — сказал он просто. — Договорённости будут пересмотрены. После. — Он сделал паузу. — А сейчас тебе нужно полежать с грелкой. И выпить это. — Он протянул Ландо стакан с мутной жидкостью — очередной витаминный коктейль. Ландо с отвращением посмотрел на стакан, потом на Оскара. Ярость понемногу уходила, сменяясь всепоглощающей усталостью. Он взял стакан, выпил залпом, скривившись, и, не сказав больше ни слова, побрёл в спальню, держась за поясницу. Оскар стоял на месте, глядя ему вслед. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголке рта дрогнула едва заметная искорка. Угрозы Ландо не пугали его. Они, как ни парадоксально, успокаивали. Потому что это значило, что его альфа, его Ландо, ещё не сдался. Он боролся. Даже в таком состоянии. И Оскар, как всегда, был готов принять этот вызов. На любых условиях. Даже если эти условия будут продиктованы ему под дулом пистолета боли и гормональных бурь. Их игра не закончилась. Она просто перешла на новый, ещё более сложный уровень. Ландо растянулся на кровати, подложив под спину тёплую грелку, которую Оскар, предвосхищая его потребности, уже оставил на одеяле. Боль понемногу отступала, уступая место глухому, изматывающему онемению. Ярость, выплеснутая наружу, тоже угасла, оставив после себя чувство пустоты и... стыда. Он закрыл глаза, и перед ним встало не разбитое лицо Оскара от его ударов в Монако, а его спокойные, понимающие глаза сегодня. Глаза, которые приняли все его угрозы, не дрогнув. Глаза, которые каждую ночь следят за его сном, каждое утро анализируют малейшие изменения в его состоянии. Глаза, которые смотрят на него не как на инкубатор или проблему, а как на... на что-то бесконечно важное и сложное. «Боже», — мысленно проговорил Ландо. Он любил его. Это было самое нелепое, самое неудобное, самое разрушительное признание, которое только можно было сделать в данной ситуации. Он любил того, кто превратил его жизнь в кошмар. Любил того, чья «забота» была одновременно спасением и тюрьмой. Любил этого холодного, расчётливого «малыша», который оказался сильнее его во всём.        Он любил его, даже когда ненавидел. Особенно когда ненавидел. Потому что ненависть была простой. А любовь... любовь была этим клубком из боли, зависимости, ответственности, страха и какой-то тёплой, тихой уверенности, что с этим человеком он пройдёт даже через ад. И именно это бесило больше всего. Он услышал тихие шаги. Оскар стоял в дверном проёме, держа в руках ещё один стакан — с простой водой на этот раз. — Всё ещё болит? — спросил он тихо. Ландо не открывал глаза. — Да пошёл ты, — пробормотал он, но без прежней злости. Устало. — Понял, — сказал Оскар и поставил стакан на тумбочку. Он не ушёл. Ландо чувствовал его присутствие, его взгляд. Он ждал, что тот развернётся и уйдёт, оставив его вариться в собственном соку. Но Оскар не ушёл. Он подошёл к кровати и сел на край, так, чтобы не касаться его. Помолчал. — Я не считаю тебя игрушкой, — сказал он наконец, нарушая тишину. Его голос был ровным, но в нём не было прежней металлической бесстрастности. Было что-то... уязвимое. — И не пациентом. Ты — Ландо. И то, что происходит... это наша общая реальность. Я управляю тем, чем могу, чтобы она не развалилась. Потому что если она развалится, пострадаешь ты. И... тот, кто внутри. Ландо открыл глаза и посмотрел на него. Оскар сидел, чуть ссутулившись, его пальцы теребили край простыни — несвойственный ему нервный жест. — Я знаю, что ты ненавидишь это. Ненавидишь мои проценты, мои инъекции, мой контроль. И ты имеешь на это право. Но я... я не знаю, как иначе. Это единственный способ, который я знаю, чтобы защитить то, что важно. Даже если способ — ошибочный. Даже если он причиняет моему телу боль. Он поднял взгляд, и Ландо увидел в его глазах не холодного стратега, а того же самого потерянного, напуганного человека, который признался ему в любви в самый неподходящий момент. — Так что бей. Ругайся. Грози. Если это помогает тебе вынести это. Я выдержу. Потому что... — он замолчал, сглотнув, — ...потому что ты здесь. И я здесь. И это всё, что имеет значение. Ландо смотрел на него, и комок в его горле стал таким большим, что стало трудно дышать. Все его угрозы, вся его злость разбились об эту простую, страшную искренность. Оскар не просил прощения. Не оправдывался. Он просто... признавал. Признавал свою беспомощность в чём-то большем, чем логика и контроль. Признавал их общую беспомощность перед этой ситуацией. И свою готовность быть рядом, несмотря ни на что. Ландо медленно потянулся и схватил его за запястье. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть. Оскар позволил, лёг рядом с ним на спину, осторожно, чтобы не задеть его. Они лежали плечом к плечу, глядя в потолок. — Я всё равно убью тебя, если что-то пойдёт не так, — тихо сказал Ландо, но теперь в его голосе не было угрозы. Была усталая констатация факта. — Знаю, — так же тихо ответил Оскар. — Я первый себя убью. — Идиот, — прошептал Ландо. Он повернул голову и уткнулся лицом в его плечо, вдыхая знакомый, чистый запах, который теперь был для него синонимом и ада, и покоя. — Твой идиот, — поправил Оскар, и его рука легла Ландо на живот, как делала это каждую ночь. Не как хозяин. Как соучастник. Как тот, кто разделяет ответственность за чудо и катастрофу, растущую внутри. И в этом прикосновении, в этой тишине, среди боли и страха, Ландо снова почувствовал это. Любовь. Некрасивую, трудную, испачканную, но настоящую. И, возможно, единственное, что держало их обоих на плаву в этом безумном море лжи и биологических аномалий. Гнев окончательно испарился, оставив после себя тяжёлую, ноющую усталость, в которой было место и для боли, и для этого странного, вымученного умиротворения. Ландо всё ещё лежал, прижавшись лицом к плечу Оскара, а его рука лежала поверх руки Оскара на своём животе. — Ты всё равно идиот, — пробормотал Ландо в ткань его футболки, но беззлобно. — Согласен, — так же тихо ответил Оскар, его пальцы слегка пошевелились под ладонью Ландо. — И контролирующий мудак. — Неоспоримо. — И малыш. — Последнее — спорно, но приму к сведению. Ландо улыбнулся, но не стал развивать тему. Вместо этого он заговорил снова, его голос стал тише, задумчивее. — Мы… мы с тобой просто пиздец как изменились. Ты в курсе? Оскар замер, его дыхание на секунду сбилось. — В курсе, — наконец ответил он. — Я веду количественный и качественный учёт изменений. Твоих и своих. — Ну вот и доложи, — с сарказмом сказал Ландо, но в его тоне не было злобы. Было усталое любопытство. — До чего мы докатились, гениальный аналитик? Оскар помолчал, собирая мысли. — Ты. От доминантного альфы с агрессивно-игривым поведением и ярко выраженным территориальным инстинктом перешёл к состоянию… — он искал слово, — …гибридной стабильности. Твоя агрессия теперь направлена в первую очередь на защиту, а не на атаку. Ты стал более терпеливым, более наблюдательным, менее импульсивным на трассе и вне её. Твой запах изменился с пряно-древесного на глубокий, с ягодно-ванильными нотами. Физически ты сохранил 92% мышечной массы альфы, но приобрел 8% специфической жировой ткани, характерной для омег в первом триместре. Твои эмоциональные реакции стали глубже, хотя и хаотичнее из-за гормонального фона. Ландо слушал, и его поражала не столько точность описания, сколько то, как это звучало. Не как перечень дефектов. Как… констатация факта новой конфигурации. — А ты? — спросил он. — Докладывай по себе, малыш. Оскар снова сделал паузу, на этот раз более длинную. — Я. От энигмы с чётко определёнными задачами наблюдения, анализа и минимального необходимого взаимодействия перешёл к состоянию… гиперответственности с элементами эмоциональной вовлечённости. Мои приоритеты сместились с глобальных целей команды на конкретные биологические и психологические параметры одного человека. Я утратил 97% объективности в отношении тебя. Приобрёл ранее отсутствовавшие или подавленные инстинкты защиты и обеспечения. Мои алгоритмы принятия решений теперь на 65% завязаны на твоём состоянии. Я испытываю эмоции, которые раньше классифицировал как «неэффективный шум»: страх, вину, тревогу, а также… — он замолчал. — А также что? — подначил Ландо. — А также удовлетворение, когда ты ешь предложенную мной еду. И спокойствие, когда ты засыпаешь рядом. Это противоречит прежним установкам. — Значит, мы оба поехали кукухой. Ты — чувствами, я — биологией. Идеальная парочка. — Статистически маловероятная, но существующая, — согласился Оскар. — Мы создали уникальную, дисфункциональную, но устойчивую систему. — Устойчивую? — Ландо поднял бровь, хотя Оскар этого не видел. — Меня от боли чуть не пополам не разрывает, а тебя я только что чуть не прибил. Какая уж тут устойчивость. — Устойчивость — это не отсутствие стресса, — возразил Оскар. Его голос приобрёл тот самый лекторский тон, который когда-то бесил Ландо, а теперь почему-то успокаивал. — Это способность системы возвращаться в состояние равновесия после нарушения. Мы кричим, угрожаем, испытываем боль. А потом… ложимся рядом. Это и есть наше равновесие. Новое. Странное. Но наше. Ландо обдумывал его слова. Этот зануда был прав. Они не разбегались по углам. Они не разрушали всё в щепки, хотя были все причины. Они… притирались. Находили свои, корявые способы быть вместе даже в этом аду. — Значит, мы теперь система «Ландоскар»? Или «Оскандо»? — поинтересовался он, и в его голосе прозвучала слабая, но искренняя усмешка. — Пока что система «выживание», — поправил Оскар. — Но с потенциалом к переходу в систему… «семья». Слово повисло в воздухе. Большое, страшное, невероятное. Ландо не ответил. Он просто прижался к Оскару ещё сильнее. Его рука сжала его пальцы на своём животе. Они оба изменились до неузнаваемости. Сломали друг друга и собрали заново в каких-то новых, неудобных формах. И теперь им предстояло жить в этих формах. Рожать. Скрываться. Любить. Ненавидеть. Проходить через боль и страх. Но они были вместе. В своей новой, дисфункциональной, но неразрывной системе. И, как ни странно, этого было достаточно. Чтобы сделать ещё один вдох. И ещё один шаг. Вместе.