Чёрное сердце

Стараниями Матиуса и частично её золота, дорожные сумки были набиты под завязку. Поэтому нужды ехать в Скинград не было. Тем более её профессиональное чутье настойчиво твердило, что сейчас не лучшее время для праздных прогулок по мощёным улицам. Крупные города — это чужие глаза, чужие уши и слишком много вопросов для пары, чей вид и без того привлекал внимание. Поэтому она свернула с Имперской дороги раньше, указав на скромную, но крепкую с виду постройку с вывеской: «Золотая сова». Двор оказался опрятным и тихим. Конюшня с аккуратно подметёнными стойлами, тяжёлые дубовые двери, из-за которых доносились сдержанные голоса и запах свежей выпечки. Хозяин, бородатый бретонец с умными, оценивающими глазами, без лишних слов показал свободную комнату на втором этаже — просторную, с двумя кроватями, массивным столом и окном во двор. Всего за пятнадцать септимов, включая ужин и баню. — Здесь же, кажется, есть ещё свободные места, — Мартин, стоявший в дверном проёме, окинул взглядом коридор. — Я могу оплатить себе отдельную комнату. — Чтобы на утро обнаружить тебя с перерезанной глоткой? — Ирен повернулась к нему, отбросив прядь волос со лба. — Смирись. Пока я не передам тебя Джоффри, ты будешь есть со мной в одной комнате, спать со мной в одной комнате, и если я посчитаю нужным, ты и нужду будешь справлять под моим надзором. Тебя хотят убить, если ты этого ещё не понял. — Я не настолько беспомощен, — в голосе Мартина впервые прозвучало раздражение от уязвлённой мужской гордости. — Что-то я не вижу у тебя оружия, — холодно парировала Ирен, снимая с плеч дорожный плащ. — Будешь отпугивать убийц молитвами? Он открыл рот, чтобы возразить, но она его опередила, бросив через плечо, уже направляясь осматривать комнату: — Не усложняй мне работу. Будь паинькой. Она настояла на посещении бани — маленьком, пропахшем дымом и берёзовым веником срубе в дальнем углу двора. Там, в облаках густого, обжигающего кожу пара, она с наслаждением смыла с себя всё: липкий пот, въевшуюся сажу, свернувшуюся кровь. Вода, окрашиваясь в грязно-серый цвет, уносила в сток последние следы Кватча. Мартину же пришлось смиренно сидеть в предбаннике, ожидая, когда она закончит, прежде чем поменяться местами. Ирен говорила чистую правду, что не намерена отпускать наследника дальше нескольких шагов от себя. Чистая, в простом платье из тёмно-синего льна, Ирен спустилась в общий зал. Настроение её заметно улучшилось. Бретонец оказался не только хорошим хозяином, но и отменным поваром: воздух был густ от аромата тушёной в вине дичи с кореньями и свежеиспечённого хлеба. За длинными дубовыми столами сидело всего несколько путников: двое купцов, оживлённо обсуждавших цены на кожу, и пожилая пара в дорожных плащах. Ни одной подозрительной детали, ни одного заинтересованного взгляда. Идеально. Мартин присоединился к ней, всё в той же простой рясе священника. Они заняли столик в углу, откуда была видна и дверь, и лестница наверх. Ирен заказала два блюда от повара и кувшин местного красного вина — терпкого, с ноткой лесных ягод. Первый кубок она выпила почти не останавливаясь, чувствуя, как приятное тепло разливается по усталым мышцам. Ко второму приступила уже медленнее, смакуя каждый глоток, позволяя вину делать своё дело — отгонять лишние мысли и тяжесть минувших дней. Именно это, вероятно, и заметил Мартин. Уловив смягчение черт лица, расслабленные пальцы на столешнице, он решился снова завязать разговор. — Поделишься, как ты вообще попала к Джоффри? — спросил он, отодвигая свою почти пустую тарелку. Ирен, только поднесшая кубок к губам, замедлила движение, а затем недовольно поставила его обратно на стол. Из всех вопросов он выбрал самый неудобный. Соврать? Сочинить какую-то байку? Впрочем, можно рассказать как есть. Ну, или почти как есть. — Оказалась не в том месте и не в то время, — сказала она, глядя на вино, а не на него. — А именно в Имперской тюрьме. Удивлён? Что, не похожа я на преступницу? — Ирен наклонила голову, оценивая реакцию на её слова. — На добропорядочную гражданку ты похожа ещё меньше, — честно ответил Мартин. Ирен фыркнула, и издала почти искренний смешок. Он её не обидел. Он попал в точку. — Ну, хоть в людях ты разбираешься, — сказала она, поднимая кубок. — Полезное качество для твоей будущей… профессии, — она сделала многозначительную паузу, дав понять, что даже здесь некоторые слова лучше не произносить вслух. — Но теперь я понимаю ещё меньше, — продолжил Мартин, слегка наклонившись через стол. Тихий гул зала скрывал их разговор. — Почему Джоффри выбрал именно тебя? Это он вызволил тебя через свои связи? — Нет, — Ирен покачала головой, и её взгляд стал отстранённым, будто она снова видела перед собой не деревянные стены таверны, а сырые камни подземелья. — Считай, меня помиловал твой отец. Она наблюдала, как эти слова достигают его, как его лицо на миг застывает, а затем в глазах вспыхивает сложная смесь из неверия и любопытства. — Ты… ты виделась с Импер… с моим отцом? — он поправился с видимым усилием, будто язык отказывался произносить эту новую для него реальность. — Его охрана должна была вывести его из города через тайный проход. Который, к несчастью для меня, начинался прямо в моей камере. — Ирен замолчала, её пальцы непроизвольно сжали ножку бокала. Когда она заговорила вновь, её голос звучал иначе — тише, с недоумением, как будто она и сама до конца не верила в произошедшее. — Стоило ему увидеть меня, как он… Не знаю. Я не верю в пророчества. Но он явно во что-то такое верил. Как ещё объяснить, что он отдал… — она наклонилась через стол, и следующие два слова произнесла так тихо, что их можно было прочесть лишь по губам: — Амулет Королей… мне. Практически первой встречной. Это было безумием. И я должна была передать его Джоффри. — Но ты ведь так и сделала, — также тихо сказал Мартин. — Значит, он не ошибся в тебе? Ирен откинулась на спинку стула, её взгляд ушёл в пространство над его головой. Она думала. А ведь и правда. Безумный старик, будто бы знал. Знал, что она, несмотря на то, кем она была, сделает всё, как ему было нужно. — У меня не было выбора, — наконец выдохнула она. — Когда узнаёшь, что твой мир собираются разорвать на части, хочешь не хочешь, а что-то делать будешь. — Многие бы не стали. Испугавшись. Решив, что это не их война. — Я не из трусливых, — бросила она, без бравады. Просто факт. — Героиня Кватча, — негромко произнёс Мартин. — Так тебя начали называть в лагере. Ты слышала? — Что? — Ирен моргнула, искренне удивлённая. Потом махнула рукой, будто отгоняя назойливое насекомое. — Да мне всё равно. Пусть называют как хотят. Я тебе не рыцарь справедливости, спасающий принцесс. Или принцев, — она метнула на него быстрый взгляд. — Ты сейчас сидишь здесь только потому что Джоффри считает, что только ты можешь остановить всё это. Всё дело в твоей крови. Настал черёд Мартина помрачнеть. Он опустил глаза на свои руки, лежащие на столе — грубые, рабочие, больше подходившие кузнецу или фермеру, не похожие на руки принца. — А если он ошибается? — горько прошептал он. — Тогда мы все обречены, — Ирен отпила последний глоток вина и поставила пустой бокал с решительным стуком. — Так что уж как-нибудь… постарайся там. Ладно, на самом деле я уже очень устала. Я наверх. Она поднялась, слегка покачиваясь от усталости и вина, не забыв прихватить с собой ещё не допитую бутылку. Её силуэт в простом платье, освещённый тёплым светом очага, казался сейчас не угрожающим, а просто… человеческим. Уставшим. Мартин, после секундной паузы, молча последовал за ней по скрипучей лестнице в их общую комнату.

***

Ирен повернула ключ в замке. Тяжёлый щелчок отрезал их от гула таверны снизу, и в комнате воцарилась тишина. Мартин, не глядя на неё, прошёл к дальней кровати и, не раздеваясь, лёг, отвернувшись к стене, будто отгородившись. Ирен мысленно усмехнулась. Что это? Страх? Смущение? Или попытка спрятаться от самого себя в этой тесной комнате? Сама она подошла к большому, запылённому зеркалу в углу, не отпуская из руки бутылку с вином. Взяла свечу со стола, и пламя задрожало, оживив потускневшее стекло. В зеркале на неё смотрела уже не совсем та девушка, чья красота была отточенным оружием. Отражение было знакомым и одновременно чужим. Черты те же — скульптурная линия скул, тёмно-серые глубокие глаза, струящиеся чёрные волосы. Но теперь в этом оружии появились изъяны. Под глазами пролегла тень усталости от кошмаров, что ей выпало вынести. Губы потрескались и огрубели от мёртвого жара Обливиона. Она приподняла рукав платья. На предплечье, там, где кожа всегда была гладкой и светлой, теперь зияли грубые, оскверняющие её царапины. Расстегнула пуговицы на груди — и в зеркале вспыхнул жуткий, звёздчатый шрам, будто кто-то выжег на её безупречной поверхности раскалённое клеймо. Горечь осознания её несовершенства встала комом в горле, и даже сладкий вкус терпкого вина не мог его заглушить. Каждый шрам кричал о её слабости, о том, что мир смог до неё дотянуться, а её броня дала трещину. Собственное отражение внезапно стало невыносимым. И тут её взгляд впился в его спину в зеркале. — Там, в часовне Кватча. То, что ты тогда сделал, — резко разорвав тишину, заговорила Ирен. Его плечи дёрнулись, вздрогнув, словно он забыл, что она здесь, погрузившись в свои мысли. — О чём ты? — голос прозвучал приглушённо в подушку; он не повернулся. — Исцелил мои ожоги. Даже следов почти не осталось. — Это меньшее, чем я мог помочь там, — теперь он перевернулся на спину, уставясь в потолочную балку. — Я спрашиваю, — Ирен наконец оторвалась от зеркала и повернулась к нему, прислонившись к краю стола. Вино сделало её движения плавнее, а в голове стоял лёгкий, не мешающий туман, — можешь ли ты исцелить... остальное? Мартин медленно приподнялся, опираясь на локоть. В его взгляде читалась усталость вперемешку с настороженностью. — Я попробую сделать всё, что в моих силах. Но… — он запнулся, подбирая слова. — Сначала я должен увидеть рану, которую нужно исцелить. — Никаких проблем, — Ирен отставила бутылку и с готовностью, почти с вызовом, подошла к его кровати, усевшись на край. Её пальцы, ловкие и уверенные, уже расстёгивали оставшиеся пуговицы на груди. Мартин напрягся, вся его фигура выражала немое сопротивление, но долг целителя заставил его остаться. Она откинула ткань, обнажив лишь ту часть, где красовался странный, почти симметричный ожог. Мартин замер, его взгляд прилип к шраму. В нём отразилось профессиональное, а затем и тревожное любопытство. — Откуда это? Тебя… кто-то пытал? — в его голосе, обычно таком ровном, прорвалась несвойственная ему резкость, как протест против самой идеи что-то кто-то способен на такую жестокость. — Пытал? — Ирен хмыкнула, и в этом звуке слышалось нечто среднее между презрением и насмешкой. Перед ним палач, а не жертва. — О нет, этой изящной отметиной меня наградил сам Амулет Королей. Уриэль не счёл нужным предупредить, что носить его — привилегия Септимов. Зато теперь проверено, что мне то он точно не отец, — бросила Ирен, с усмешкой глядя на Мартина. — Ты не знаешь своего отца? — тихо спросил Мартин, и его рука медленно поднялась, чтобы накрыть ожог. От его ладони снова повеяло тем же умиротворяющим холодком. — Я сирота, — коротко ответила Ирен, наблюдая, как под его пальцами грубая, воспалённая кожа разглаживается, розовеет и становится почти цельной. Но важнее было другое — ушла та глухая, ноющая боль, что жила в ней фоновым шумом с тех пор, как амулет обжёг её. — Мне жаль. — А мне уже давно нет, — безразлично ответила она. — А с этим поможешь? — она повернулась боком и спустила край платья, обнажив плечо и часть спины, где красовался обширный, страшный ожог, похожий на отметину чужого кошмарного мира. Мартин резко выдохнул. Его пальцы повисли в воздухе, не решаясь приблизиться к такому страшному увечью. — А это откуда? — ещё тише спросил он. — Попала под шар огня. От убийц Императора, — спокойно пояснила Ирен, прикрывая глаза. Она уже ждала этого чувства — благословенного холода, смывающего боль. Она так устала чувствовать её при каждом движении, каждом вдохе. Он закрыл глаза на мгновение, собрался, и снова протянул руку. На этот раз холод был интенсивнее, почти обжигающий. С её губ сорвался практически стон. Не удовольствия, а избавления. — Это не всё, — она небрежным движением распустила завязки на рукавах, показывая сеть более мелких, но не менее болезненных порезов на руках. — Эти получила, когда пришлось лезть на Сигильскую башню. За камнем, — сама пояснила она, не дожидаясь вопроса. Мартин смотрел на эти отметины — на карту её битв, вырезанную на коже, — и в его взгляде смешались усталость от чужой боли и чувство вины. Он взял её руки в свои — осторожно, почти неловко. На этот раз его прикосновение было не ритуалом, а простым, человеческим движением. Тёплые, шершавые пальцы скользнули по её ладоням, запястьям, и с каждым движением кожа затягивалась, порезы исчезали, оставляя лишь лёгкий розовый налёт, как после слишком горячей воды. Боль ушла. Не просто утихла — её не стало. Её тело, которое последние дни было лишь тенью себя, скоплением страданий, напоминающих о каждой ошибке... вернулось. Оно снова стало цельным, послушным, её. Безупречным инструментом. И в этой внезапной, почти головокружительной цельности вспыхнуло иное, знакомое чувство — потребность отметить возвращение себя чувственным, бездумным, физическим актом. Близость с мужчиной никогда не была для неё проявлением чувств. Это был способ достичь цели, утвердить контроль, разрядить напряжение, получить простое физическое удовлетворение. И сейчас, когда её броня была цельной, а разум был чист от боли, эта потребность возникла сама собой — ясная, неоспоримая. В комнате был он. Достаточно привлекательный. Достаточно близко. Он просто подходил и этого хватало. Она мягко прильнула к Мартину, позволив платью соскользнуть с её груди и поцеловала его с напором той, которой ещё не приходилось сомневаться в её желаемости для других. Мартин в первое мгновение поддался. Его губы ответили — горячие, неумелые, полные того же накопившегося напряжения. Но разум, воспитанный годами долга и смирения, пересилил. Он отстранился, отодвинув её за плечи. Его дыхание стало неровным, сбивчивым. — Это неправильно, — шёпотом выдохнул он, скорее обращаясь к себе, а не к ней. В глазах Ирен ярко блеснул азарт охотницы, перед которым добыча сделала первый, отчаянный прыжок в сторону. Отказ. Тем даже интереснее. — Разве жрецы Акатоша дают обет безбрачия? — её шёпот был обжигающе близко к его губам. Её рука легла на его грудь, чувствуя под грубой тканью рясы бешеный стук сердца и напряжение каждой мышцы. Пальцы скользнули ниже. — Нет? — она сама дала ответ, ощущая, как его тело отзывается на её прикосновение вопреки воле. — Ты просто пьяна, — выдавил он, словно ища опору, как защититься. — Тем лучше. Может, и тебе стоит? У меня ещё осталось, — она мотнула головой в сторону бутылки, не отрывая от него взгляда. — Я не пью, — сказал он, пытаясь отвернуться, освободиться от её объятий. — Ты больше не священник, Мартин, — прошептала она, словно дух-искуситель, касаясь его горячей щеки губами. — Так кто ты теперь? Безвольная пешка богов? Или последний Септим, наследник престола? — она обвила его шею руками, её пальцы скользнули к волосам, вызывая град мурашек по его коже. И он сломался. Как крепость, чьи стены, слишком долго держались против осады, но врата дали трещину. Он притянул её к себе со вздохом, с тихим, сдавленным стоном, в котором смешались вина и невыносимое желание. В его поцелуе не было нежности. Это был акт самосожжения. Он словно хоронил Мартина-священника, того, кто верил в порядок, в милость богов, в смысл страданий. Не с проклятием, а с отчаянным пониманием: тот старый Мартин слишком слаб, чтобы выдержать вес короны, которую на него возложили без спроса. И в этот миг для Ирен всё встало на свои, давно знакомые места. Не было ни злорадства, ни удивления — просто ещё одно доказательство старой как мир истины. Вера, долг, честь — всё это рассыпается пеплом, стоит плоти взять вверх. Она видела это в глазах продажных чиновников, ревнивых мужей, священников, нарушавших обет. И теперь видела в нём. Дух строил крепости, а плоть брала их штурмом. Таков был единственный неоспоримый закон. Она оказалась сверху, с отточенной ловкостью сбросив с себя платье. Тёмные локоны водопадом упали на обнажённые плечи и грудь. Его руки на её талии были тёплыми, а пальцы впивались слишком сильно, с той грубоватой неумелостью, что лишь подтверждало её правоту: он был новичком в этой игре, где она — мастер. Когда она сбросила с него рясу, её ладони скользнули по рельефу его плеч, живота, ощущая под кожей напряжение мышц и бешеный пульс. Он был силён, этот её принц-священник, и в этой силе, теперь подвластной ей, была особая, острая сладость. Она вела его без слов, телом, знающим всё наперёд. Её поцелуй направляли, её бедра задавали ритм — ровный, настойчивый, такой, какой нравился ей. Ирен концентрировалась на своих ощущениях: на глубоком чувстве заполненности, на том, как её собственные мускулы сжимались в отлаженном движении, выжимая волну за волной нарастающего удовольствия. Его стоны, шёпот её имени — всё это было лишь фоновым шумом, приятным подтверждением её власти. И наградой было это тлеющее пламя внизу живота, которое она методично, умело раздувала, двигаясь так, как любила, с той скоростью, которая сводила с ума именно её. Мир сузился до точек контакта: его ладони на её бёдрах, её ногти, впивающиеся в его плечи, синхронность, которую диктовала она. Его наслаждение, его кульминация были для неё не моментом единения, а предсказуемым итогом. А её собственная разрядка, когда она наконец позволила себе отпустить контроль, накатила тихой, всепоглощающей волной — не взрывом, а глубоким, удовлетворённым выдохом. Она взяла то, что хотела. Он принял неизбежное. А после осталась только тишина, тяжёлое дыхание и медленно расходящееся тепло — единственные свидетели этого странного союза.