Резонанс

Заметив Поттера, Лестрейндж мгновенно выхватил и направил на него палочку,  загораживая Тома своей широкой спиной, но тот легким жестом остановил его.  — Я… — голос Гарри, которому он пытался придать спокойствия, звучал неестественно. Он сглотнул. — Я заблудился… думал, здесь кладовая. Дверь просто… открылась. А потом лестница… я поднялся… Ложь звучала убого, детски-неубедительно. Том несколько секунд молча и испытующе смотрел на него. — Кладовая, — повторил он наконец, и в его голосе прозвучал легкий сарказм.  Гарри как никогда чувствовал себя идиотом. И не просто идиотом, а идиотом, котрого поймали на месте преступления. Теперь о доверии Реддла можно было и не мечтать. — Возвращайся в магазин, Гарри, — сказал Том ровно и холодно,  — И впредь не исследуй части дома, не имеющие отношения к твоим обязанностям. Это небезопасно. — Конечно, — пробормотал Гарри, отводя взгляд, но в душе чувствуя непреодолимое желание врезать прямо сейчас и этому самопровозглашенному «лорду» и его бешеному псу.  Не добавив больше ни слова, и не глядя на Гарри, Том повернулся к двери. Он не стал использовать ключ или заклинание — просто прикоснулся к дереву ладонью, и сложная убийственная магия, которую Гарри только что ощущал кожей, беззвучно расступилась, впуская хозяина внутрь. Лестрейндж последовал за ним, бросив на Гарри последний, оценивающе-враждебный взгляд. И прежде чем дверь захлопнулась, Гарри успел заметить на его широком запястье тот самый серебряный браслет — искусно сплетённые терновые лозы с острыми, направленными внутрь шипами. *** Гарри вернулся в пустующий магазин с тяжелым сердцем. Несмотря на то, что теперь он точно знал, где живет Реддл и был уверен, что дневник спрятан именно там, цель стала еще более недосягаемой, чем прежде. Он бессмысленно переставил с места на место пыльную склянку с сушеными глазами тритона, чувствуя, как внутри нарастает тревога. А что, если Том в приступе подозрительности решит перепрятать крестраж? Тогда все труды пойдут прахом.  Ведь вроде бы все складывалось удачно, и надо же было так все испоганить! «Идиот! Полный, беспросветный идиот!» — кричал он мысленно на себя. Почему он не перестраховался и не надел мантию-невидимку? Почему не набросил хотя бы дезиллюминационные чары, вместо того чтобы пялиться как дурак на Реддла и его спутника? Гриффиндор головного мозга, как шутили его старшие друзья по Ордену. Только сейчас было не до шуток. А если Реддл теперь сделает так, чтобы мистер Боргин его уволил? Это все усложнит. И в любом, в любом случае — Реддл будет теперь в тысячу раз подозрительней. Гарри вздохнул.  Чтоб как-то отвлечься от невеселых мыслей, он механически делал дела в магазине. Коротким взмахом палочки разогнал пыль, скопившуюся на витрине с проклятыми кольцами, браслетами и ожерельями, затем пересчитал золотые галеоны и серебряные сикли в кассе, аккуратно занося цифры в гроссбух. Проверил засовы и запирающие чары на чёрном входе, но перед глазами снова и снова всплывала сцена на лестнице.  «Милорд». Гарри и так знал, но теперь ясно убедился, что помимо работы здесь и поиска реликвий Основателей для создания крестражей, Реддл продолжал плести свои сети. Вальпургиевы Рыцари — или они уже называли себя Пожирателями смерти? — не распались после Хогвартса. Том продолжал держать их железной хватке, манипулируя амбициями, желаниями и  страхами каждого, превращая вчерашних школьных приятелей в послушные орудия своей воли. Гарри время от времени поглядывал в сторону лестницы, ожидая, что Реддл может спуститься, но ни он, ни мистер Боргин больше не появились в магазине.  Рабочий день подошел к концу, и Гарри, закрыв дверь на замок, а потом запечатав ее специальными чарами,  вышел на улицу. Вечерний воздух был пыльным, от лавки с ядами напротив несло ароматом лаванды, которую будто бы смешали с жареным луком, и Гарри поспешил пройти мимо, с трудом сдерживая тошноту. После работы он частенько сворачивал в таверну «Заблудший Странник», ту самую, что была видна из его окна, где подавали густой тыквенный суп и сытное рагу за пристойную цену. Но сегодня он не мог даже думать о еде. Он чувствовал накатывающую дурноту и головную боль, которая будто бы концентрировалась вокруг шрама. А может быть, ему это только казалось по многолетней привычке.  Он направился прямо домой, в свою убогую комнатёнку, едва не столкнувшись у самого входа дома с хозяйкой, миссис Мартой. Старушка, облаченная в побитую молью шаль, увлеченно перешептывалась о чем-то с невысоким сальным мужичком в потрепанном фиолетовом котелке с петушиным пером. В последнее время, видно убедившись, что Гарри не дебошир и не пьяница, старая Марта стала относиться к нему куда душевнее. Гарри выдавил из себя вежливое приветствие, надеясь проскочить мимо, но старушка цепко ухватила его за рукав мантии: — Что-то на тебе лица нет, милок, — проскрипела она, прищурив подслеповатые глаза. — Бледный, как привидение. Впрочем, на Берка работать — оно и не удивительно.  Комната встретила Гарри привычным уже неуютным видом и запахом пыли, который не могли выветрить даже самые сильные очищающие заклинания. Он стянул ботинки, бросив их у порога, и, скинув мантию, рухнул на кровать. Потом взмахнул палочкой, заставляя пару свечей слабо затеплиться и уставился в сумеречный квадрат окна. Головная боль не отступала. Он провёл по шраму пальцами, смахнув со лба прядь волос, и понял, что ему не показалось — он стал горячим и болел так, будто кто-то острым раскалённым гвоздём водил у него прямо под кожей, по контуру молнии. Впервые в этом времени он испытывал в нем такую боль. Раньше шрам либо молчал, либо слегка покалывал в присутствии Реддла и крестража.  — Проклятье... — прохрипел Гарри, стаскивая с себя очки и зажмуриваясь так сильно, что под веками поплыли цветные круги. Боль была слишком знакомой — именно так шрам отзывался в те моменты, когда Волдеморт впадал в застилающее глаза неистовство. Но его здесь не было. Был только... Том. Где-то там, в своей квартире над магазином. С верным псом Лестрейнджем. Неужели шрам реагировал так на Тома? На еще вполне человечного Тома, с которым он каждое утро смеется и пьет кофе? От этой мысли Гарри прошиб холодный пот. Это значило, что Реддл прямо сейчас пребывал в таком же состоянии холодного бешенства, которое десятилетия спустя будет заставлять его убивать верных слуг за малейший промах. «Почему?» — пронеслось в голове, перекрывая боль. — «Он злится на меня? Из-за того, что я шпионил у его двери? Или дело вообще не в этом?» Не успел Гарри додумать эту мысль до конца, как перед глазами возникла размытая, неясная картина. Он сидел в кресле и говорил что-то ядовитое и унизительное, но слов было не разобрать, звук доносился будто сквозь толщу воды. Внезапно в темноте вспыхнуло нечто алое — Гарри явственно увидел стекающую тяжелыми каплями кровь и почувствовал разливающееся в крови удовлетворение. Он лежал, корчась на кровати, и одновременно с тем он был там и с жадным удовольствием смотрел на эту стекающую кровь… В следующий миг он ощутил, как его окатила волна чужой отвратительной злобы, заставляя шрам гореть так, будто в него впились когти самого дьявола. Эта злость была настолько ужасающе знакомой, что сомнений быть не могло: этот ядовитый поток проистекал что сейчас, что в его времени из одной и той же темной души. Боль то накатывала волной, заставляя Гарри вжиматься в подушку и скрипеть зубами, то отступала, оставляя после себя изматывающую, липкую слабость. Он пытался применить окклюменцию, отгородиться, закрыть свой разум, но боль мешала сосредоточиться, чтобы возвести барьер. Гарри не знал, сколько это продолжалось, он потерял счет времени. Может быть, десять минут, а может быть, несколько часов. Наконец он почувствал что острая боль сменилась тупой, изматывающей ломотой, а затем и вовсе сошла на нет, оставив после себя лишь блаженную тишину. С затуманенным разумом, измученный, Гарри неловко набросил на себя мантию вместо одеяла и завалился на бок, даже не раздеваясь и не разбирая постели. Сон накрыл его почти мгновенно, тяжёлый и глубокий, как обморок.  *** Утро воскресенья встретило Гарри бледным солнечным лучом, пробивавшимся сквозь запыленное окно и высвечивавшим танцующие в воздухе пылинки. К его искреннему удивлению, он проснулся, чувствуя себя значительно лучше — если не считать легкой тяжести в голове, похожей на ту, что остается после чрезмерной дозы усыпляющего зелья.  Лежа на смятой постели и глядя в потолок, он на свежую голову обдумал события вчерашнего вечера. Вывод напрашивался сам собой: даже здесь, в сороковых годах, между ним и Томом существовала связь. К счастью, Том о ней пока не знал, а значит не мог использовать сознательно в своих целях. Но значило ли это, что Гарри все еще крестраж? Он не знал ответа, и, честно говоря, ему было плевать. Пусть так. Он уже умирал и не боялся смерти. Сейчас он ощущал себя чем-то вроде живого оружия, древнего меча, который вытащили из ножен ради одного-единственного решающего удара, после которого он не будет иметь никакой ценности. Как и жизнь Гарри здесь после уничтожения Волдеморта, что бы там ни говорила Гермиона.  Очевидно, их связь с Реддлом в этом времени была более слабой, потому что видения Гарри были очень размытыми, он явственно ощущал только злость Тома, а все происходящее было нечетким, как обрывки кошмарного сна.  *** Сегодня у Гарри был законный выходной — маленькая отсрочка, за которую тот был невероятно благодарен. Месяц, отмеренный тиканьем конторских часов «Боргина и Беркса», превратился для него в персональный ментальный ад. После всего произошедшего он чувствовал потребность вырваться из клетки Лютного переулка хотя бы ненадолго. Ему необходимо было развеяться, отвлечься, потому что ежедневное общение с молодым Волдемортом уже, кажется, сводило с ума. И дело было не только во вчерашней вспышке боли. Взять хотя бы тот сон. Гарри был бы рад никогда его не вспоминать, но вкус губ Тома будто врезался ему в мозг, а стирать самому себе память было не лучшей идеей.  Он решил отправиться в Косой переулок — просто погулять без цели и проветрить голову. Тем более день выдался на редкость приятным, сухим и солнечным. Может, пропустить кружечку пива в «Дырявом котле». Притвориться нормальным человеком в нормальном мире. Отвлечься от чужой навязчивой злости и кровавых видений. Августовское солнце заливало улицу мягким светом. Бродя по Косому переулку, Гарри ловил себя на странном чувстве дежавю, смешанном с легкой тоской. Переулок был узнаваем, но казался не таким ярким, более бедным и сдержанным — отзвук большой, только что отгремевшей маггловской войны добрался и сюда.  И все же вокруг кипела нормальная жизнь, от которой он за последние месяцы, и даже годы почти отвык. Приближался новый учебный год, и Гарри то и дело приходилось лавировать между группками галдящих школьников. Дети постарше, важные в своих новых мантиях, громко обсуждали преподавателей и здоровались с однокурсниками, а малыши с испуганно-восторженными глазами держались за рукава родителей, счастливо прижимая к груди коробки с первыми в их жизни палочками. Их радостное возбуждение, смех, громкие споры о жабах и совах были таким острым, таким живым и горьким напоминанием о его собственной потерянной в войне юности!  На пару минут Гарри задержался у витрины «Все для квиддича», где мальчишки, прижавшись носами к стеклу, обсуждали достоинства нового «Чистомета-4», и на секунду у него защемило сердце. Когда он в последний раз летал? Это было в прошлой жизни.  Чтобы не совсем расклеиться из-за этих печальных мыслей, Гарри заглянул в «Дырявый котел». Полумрак паба, не особо изменившегося за прошедшие десятилетия, после яркого солнца показался ему почти родным. Бармен Том (тот самый, который оскорбил Реддла только тем, что был его тезкой) был еще молодым и довольно бодрым мужчиной. Гарри заказал кружку пива и сел в углу, спиной к стене, скучающим взглядом обводя посетителей. Именно отсюда он и заметил того самого человека. Он сразу его узнал.  Лицо мужчины, испещренное мелкими шрамами и морщинами, напоминало смятый пергамент, беспокойные глаза метались по залу. Тот самый, кого Гарри видел ночью с Реддлом в пабе Лютного переулка, когда они говорили о «поставке из Гизы». Гарри замер, делая вид, что пьет, но наблюдая за ним через край кружки. Мужчина ничего не заказал, лишь присел за столик, нервно поерзал на месте, а затем к нему подошли еще двое. Они были полной его противоположностью — мощные, широкоплечие, с бесстрастными лицами наемников. Ни слова не было произнесено. Они пожали друг другу руки, затем все трое развернулись и, не привлекая лишнего внимания, скрылись в большом камине.  Гарри застыл с кружкой в руке, глядя в опустевший камин. Его мысли, только что успокоившиеся, вновь закружились вихрем. Кто они? Клиенты? Сообщники? Наемники? Имеют ли какое-то отношение к Реддлу и Боргину? Или обычные проходимцы из Лютного?  Лестрейндж вчера говорил об опасности, о «совпадениях». Беспокоился о безопасности Тома. О чем именно? Обо всем подряд? Или о чем-то конкретном? Мог ли Том в чем-то подозревать его, Гарри? Впрочем, после встречи на лестнице, конечно мог. Этот помятый тип явно был звеном какой-то цепи. Цепи, ведущей к Тому. Информации было слишком мало, но Гарри чувствовал беспокойство. Ему совершенно не хотелось, чтоб в его личное сведение счетов с Волдемортом вмешивались какие-то мелкие бандиты из Лютного, которые все равно не смогут его убить, потому что и знать не знают о крестражах.  Гарри вышел из паба, вечерний воздух был прохладен и свеж, народу стало меньше. Он шёл, погружённый в мрачные размышления, как вдруг у арки его взгляд упал на большого чёрного пса. Тот сидел, поджав под себя задние лапы, и смотрел на него умными, грустными глазами. Гарри остановился. Сердце на мгновение ёкнуло от болезненного воспоминания. Гарри не смог удержаться — он присел на корточки, протянув руку: — Эй, дружище, — тихо сказал он, — привет, Бродяга.  Конечно, это не мог быть его Бродяга. Сириус в этом времени даже еще не родился, но от вида пса на сердце у Гарри все равно потеплело. Пёс внимательно обнюхал его пальцы, а затем коротко ткнулся холодным носом в ладонь. Потом он поднялся, потянулся, и не спеша, с достоинством, скрылся в вечерних сумерках. И странное дело, после этой встречи на душе Гарри стало намного лучше. Словно это был знак. Напоминание о том, что в этом мире, полном лжи, манипуляций и зла, всё еще были простые, честные вещи. Верность. Дружба. Память.  Теперь он был уверен, что готов к завтрашней встрече с Реддлом. Пусть тот только попробует его запугать или запудрить мозги! Он будет так отыгрывать свою роль глуповатого простачка, что заставит Тома в нее поверить. Гарри был в глубине души даже рад вчерашнему столкновению на лестнице и болезненному видению после. Эта вспышка боли подействовала на него лучше любого отрезвляющего зелья, разом смыв наваждение последних недель. Вчера он ненадолго увидел то самое настоящее лицо молодого Тома, нет, Волдеморта, которое Гарри уже видел однажды — в зеленом полумраке Тайной комнаты. Высокомерный, самовлюбленный, властный, упивающийся собственной исключительностью хищник. Убийца. Уже в шестнадцать в его сердце не было ни капли той человечности, которую он научился так искусно имитировать. И сейчас он стал еще опаснее. Лорд Волдеморт не знал дружбы или любви — он признавал только иерархию, где на вершине мог быть только он один.  Под маской милого коллеги и напускным дружелюбием скрывался настоящий Том Реддл: злобный, одержимый бессмертием и бесконечно одинокий в своем мнимом величии, принимающий поклонение своих приспешников как должное. И Гарри в очередной раз поклялся себе никогда не забывать об этом.