Мультики и порно.

Кожаный салон автомобиля пропах сигаретами и недавно выпитым там алкоголем. Железный конь бороздил по пустой трассе не думая сбавлять скорость из-за погодных условий. Точнее ливня, чьи капли били крышу и заклеенное скотчем лобовое стекло. Было сложно, что-то увидеть, через этот штиль вперемешку с грязной клейкой основой, грязью и ветками, что падали с колыхающихся, в разные стороны, деревьев. Старая магнитола шипела улавливая сигнал и моментами проскальзывала мелодия La Bouche — Be My Lover, которую часто крутили по вечернему радио. Руки, что до этого лежали на руле машинально начали отбивать ритм по холодной коже съезжая на лесную тропу, которую освещает одна желтая фара. Левая сторона этого трансформера с ДНК Джеки Чана и нотками Ромео, страдала больше всего. Подрезают на дороге только ею, сбивают надоедливый народ, тоже левой. Правая фара и фонарик кнопочного телефона единственное, благодаря чему, вообще можно увидеть хоть, что-то в округе. Звук ручки от окна разносится неприятным скрежетом и в помощь идет вторая рука зацепившись всеми силами за рукоять. Не переставая напевать песню окно потихоньку открывалось, а машина замедлилась в ходе. Холодный воздух сразу ударил в лицо, которое покрылось дикой гримасой и недовольством. Окно на половину открыто и капли дождя проникали без особых проблем делая ткань рубашки на руке мокрой. Водитель достал сигарету со свалки захлопывая ее. Покоцаная , изогнутая, моментами порванная сигарета была зажжена и доставила всего-то секундное удовольствие перед тем, как ее затушил ветер. Проехав сотню миль бессонных ночей и жарких дней, удалось прибыть в назначенное место. Посреди темного леса железного коня заглушили и включил магнитолу погромче. В кромешной тишине леса, можно было услышать: кузнечиков, и как дождь уходит прочь, оставляя всех со своими радостями и горестями. Теперь было слышно на километры вперед любимую песню М83 — Wait. Дернув свалку, отпала дверца, и все высыпалось на сиденье и под него. Старые чеки, мятая пачка сигарет с размазанным отпечатком помады, и пару грязных фотокарточек. Но самое главное осталось в руке. Кулон виде капли, на серебреной цепочке с выбитой гравировкой. Там виднелась буква С, с цифрой три ” С3 ”. И только двум людям был понятен смысл, который там таился. И только им дано читать по разному. Два безумно разных человека умудрились стать чем-то большим друг для друга. Как бензин для машины, без него он не ходовой. Но они позабыли, что их конь летает на газу. Двери каретки с силой были открыты и закрыты. Пришла очередь к подёртому багажнику, где покоилось орудие жизни и смерти. Это своеобразная камера хранения мокрых сцен от дождя и губ. Все пропитано былой жизнью. Слышен крик, и стон с истерикой, мольбой. И где-то там лежат кровавые бинты с горем забытой, подаренной, аптечкой. Вместительный и не пыльный на глаз. Где-то с боку лежат изношенные чулки, шар от гольфа и дохлый попкорн. Под ними скотч, трава — любимая конопля. И лопата, которую тут же достали захлопнув багажник. Металлическая рукоять красного цвета была побита, но это не мешало ее предназначению. Насвистывая мелодию под нос шаги становились медленнее, пока вовсе не застыли на одном месте посреди заросшей поляны. Это выглядело жутко, вокруг густой лес и деревья, которые пострадали от сильных ветров пару дней назад, а может недель или месяцев. Не было слышно сверчков и прочей живности, только мертвая тишина с легким свистом. Лезвие лопаты устремилось в землю. Пару таких ударов и было намного легче продолжать копать, без особых усилий и общего напряга. Пот стекал ручьями по шее к массивной спине заставляя рубашку прилипнуть к телу. Неприятные ощущение не останавливали, а придавали некое чувство близости к желанному. Как раз в тот момент, когда рука соскочила с рукояти из-за пота, лопата уперлась в что-то твердое. Это сопровождалось ухмылкой и диким азартом в глазах. Рубашка слетела с тела, руки быстро разорвали ее на части и отбросили от себя на пару шагов в бок. Железное лезвие продолжало внедряться в землю делая яму шире и глубже. В голове было одно …

Nov 19.2002

San Diego.

Нет птичек. Нет солнца. Нет тепла. Только кричащие женщины на собак, и их лай на мимо проезжающие машины.  Чудный день, а лучше него может быть только новое помещение его знакомого с автобуса.  До того маленькая студия, заполнена ненужными вещами. При входе рамки с фото родни, рядом медали за бег и игру в шахматы. Полно грамот за… за курс психологии.  Хотел бы я, чтобы это оказался прикол. Да и думал, только, что это прикол. Но нет, это не прикол.  Меня окружили полудохлые цветы и папоротники с мхом. Тут лишком много пустого пространства, белого цвета и бесполезной зелени. В добавок: витает запах сладкой ванили с нотками кофе, который исходит от освежителя воздуха, что стоит около меня, и действует на нервы. Лучше бы открыли окно и дали мне Выйти. Глаза скользят с одного объекта на другой. Зеркальный потолок — напрягает, панорамные окна — бесят, и почему-то давили, а не приносили радость видом города. Кресло с времен моего рождения, на котором уже невозможно сидеть, чувствуются пружины и запах гари с водкой. И мужчина напротив, конкретно заебал. — Тревожит ли вас, что то настолько сильно, что хочется умереть? И вот снова.  Когда задумываюсь об этом то начинаю перебирать совсем другие вещи: выключил ли я утюг и почему не придержал двери соседу, что спешил домой не меньше меня. Почему с утра был зол и кричал на Оди, моего кота, когда тот просил, всего лишь, кушать.  Я и не заметил, что его миска была пуста.  — Нет. — роняю в ответ и устремляю взгляд в окно. Пасмурно сегодня и скоро будет дождь…  Ненавижу его.  — Вам нравится дождь? — между строк роняю вопрос и беру конфеты с корзины на столе.  — Да. Без него была бы засуха и жили бы мы в сером и мрачном мире. — Сейчас он не чуть не лучше того, что вы описали. Да и только. Отвлекаясь на вид за окном я вспоминаю все: беззаботную жизнь, когда вам по шестнадцать. Никаких забот, головных болей и проблем с финансами. Так должно было быть, но не срослось. Видимо у жизни, до сих пор, на меня другие планы.  Я о многом не думал в свои года и пропускал мимо ушей. Не видел смысла в простых, но таких ценных вещах, как, например, обнять на прощание. Самое элементарное, что я мог бы сделать в то время: сделать шаг на встречу. Сказать спасибо за сникерс и просто не отводить взгляд при разговоре. Во многом себе отказывал и жил в среде отрицания и пустоши своей обители. Отказал себе быть живым. Настоящим.  Сам отстранил от себя друзей. Сам создавал проблемы. Сам лишился всего. — На сегодня сеанс завершен. Увидимся через неделю.  Из транса меня вывел голос Дока и хлопок его блокнота. До этого я не слышал, что он мне говорил и мало меня это волнует.  — Среда на пять, подходит?  — Мне без разницы, Док. Кинь соо и порешаем.  Улица погрязла серым цветом, холодом и мутными лужами на асфальте. Закурив очередную сигарету я наблюдаю, как люди бегают из угла в угол, дабы укрыться от дождя. Мимо дрифтует машина, увиливая от полиции на хвосте, как мышь, что бежит кота. Не бывать ей на свободе. Док сказал, что мне поможет практика двух стульев, но я не хочу ворошить прошлое и вспоминать все, что я пережил. Я ненавижу это дерьмо под названием — жизнь.  И почему-то именно сейчас я вспомнил не самую лучшую зиму в моей жизни.

Flashback

Когда я в первые увидел снег,

я понял, что умру.

Что ты чувствуешь, когда стоишь на льду? Такой банальный вопрос, без правильного ответа.  Мужчина средних лет, с ровной осанкой и массивными плечами крутил полупустую чашку в руках. Кофе, явно уже, остыло и интересовало его не меньше мальчишки напротив, которому на вид, от силы, шестнадцать. Сам он выглядел грозно, с разбитым носом и прямыми бровями, что были сведены к переносице. Обычные губы, но кривые передние зубы, что сразу бросаются а глаза при разговоре. Густые черные волосы вперемешку с седыми волосками и за ломаным правым ухом, которое пострадало от прилета шайбы.  В кабинете парню сразу бросались в глаза и одновременно радовали неаккуратные буквы на плакатах великих и единых хоккеистов 90-х, и среди них на самом видном месте старая фотография Скотта Аллена. Двукратного чемпиона в мужском одиночном катании. Он вызывал у него безграничное восхищение и благодарность за многие достижения в этом спорте. Он был его иконой.  Что же на счёт вопроса? Возможно, есть чувство дискомфорта, стыда, или же сам страх. Но, что же чувствует этот паренёк, толком не познавший жизни?  —Судя по твоим навыкам, и тому, что я сегодня увидел на льду то ты не готов. — охрипший голос мужчины звучал уверенно и непринуждённо при обращении. Парень не сводил взгляд с отвратительной ухмылки, в тот момент, когда табачный дым окружал его со всех сторон. И тот продолжает, откложив только начатую сигарету в пепельницу: — Хромает езда и ты совсем невнимателен. Ты что тут забыл? Это тебе не поле для детских игр. — Да не кипишуйте так сразу. Хоккей — это драйв, эмоции. Мне это по душе и играю три года. Доработаю, че надо, че вас не утроило.  Казалось бы этого хватит и мужчина задержал бы сигарету около раскрытых уст. Предложил бы место в команде и сразу вывел бы на чемпионат, но реальность в разы хуже розовых мечтаний.  — Слушайте, я оставил много крови на льду, чтобы вот так просто отступить от начатого. Посмотрите на меня в игре.  — Думаешь, я позволю тебе выйти на лед к моим ребятам?  — Не сегодня, так завтра я еще раз прийду. Если вы об этом. Для меня не будет проблем выбежать на лед посреди игры и показать себя. — Так, ладно. — перебил высказывая недовольства от неподобающего тона парня. — Так значит, ты не боишься потерять больше крови, чем ранее?  — Странная у вас метода одобрения, не судьба сказать простыми словами? — парень улыбнулся уголками губ устремляя свой взгляд на детский каток за окном. Совсем юные сердца и желания. Совсем юные таланты. — Я не ссыкло.  — Среда в шесть вечера. Выйдешь на разогрев, посмотрю. — мужчина достал с кармана визитку с адресом их предстоящей встречи и передал парню. — Опоздание не потерплю.  — До связи, Кэп. — искренняя улыбка и грудная клетка опустилась с долгожданным вздохом. Всё прошло идеально, он смог. — Спасибо. Он выбежал из здания не сдерживая лучезарной улыбки, крича от счастья — " я смог " он прыгал на месте с визиткой в руках. По дороге домой он пинал снег ногами, под которым частенько таилось собачье дерьмо. Отряхнув ботинок об очередной сугроб он ускорил шаг, крепче держа спортивную сумку и вскоре сорвался на бег. Ему нужно быстрее рассказать матери, что его взяли в команду и он больше не будет пустым местом в семье. И его ждет настоящая жизнь. Около дома он видит два фургона ментов и своего отчима в наручниках. Тот был побит, агрессивен и пытался вырваться с рук правосудия. Рядом рыдала мать с полотенцем в руках, пытаясь забрать мужа.  Он накинул капюшон тормознув около мусорных баков и притих. Этот ад преследовал его с рождения, но сейчас хотелось провалится сквозь землю. — Ты на кого руки распускаешь, гнида ментовская? — крики женщины были слышны до соседнего района.  Ее взгляд метался из стороны в сторону. Это был крик помощи у соседей, которые и вызвали ментов. Предположительно.  — Гражданка успокойтесь или мы и вас заберем в участок. Стоя за баком я боялся дышать. Видел, как менты упаковали черного и машины двинулись в центр города проезжая мимо меня. Это район черных — Гетто, и тут белым не место если только твой отчим не один из них.  Нас не зразу приняли, но отчим тут главарь. Наркоторговец к плюсу имеет подпольный бизнес оружия, которое хранит дома и я тоже его продаю на сменку. И тут вижу, что белые не смогли договориться и вызвали ментов не на того. Скоро улица будет в крови. Я коренной кореец и в свои шестнадцать имею за спиной четырнадцать переездов из страны в страну, из штата в штат в поиске счастливой жизни. У каждой семейной пары свои проблемы и пути в жизни. Кому-то уготована умиротворенная и спокойная жизнь, а кому-то приходится выживать.  Когда я впервые увидел снег то мне было около 6 лет. Я тогда и подумать не мог на сколько это меня сломает. Помнится отец сказал, что зима самое прекрасное и чудесное время года. Сказка во плоти и прошло уже столько лет, а я до сих пор не переношу корейский акцент, перестал чувствовать, и вовсе забыл о тепле. Я в ледяной клетке где моё сердце стало эпицентром вечных морозов и льдов.  Мне это все приелось не на шутку. — Эй, узкоглазое дерьмо. Потерялся?  Я услышал свист сбоку от себя и голос Крысы. Он среди молоди шишка, бо на днях копа пришил и мой старший его прикрыл. Любил меня донимать, но спасибо, что обходится без рукоприкладства. Этим занимаются его шестерки: Шмага и Рембо.  — Язык проглотила, цыпа?  — Думаешь, если рожа серьёзная, то страшный? — кидаю в ответ и уже собираюсь улизнуть, как Рембо хватает меня за руку. — Не шути с теми, кто держит район, пидор.  — Да с хера два, Крыса. Съебнул в пролет. Забыл, как тебя Шакал прикрыл? — Ещё слово — и я тебя прикрою, блядина. Ты следи за базаром. Сейчас ты тут один, Шакал в обезьяннике и лучше помалкивай. — Отвянь уже, а. Сколько можно хуйню нести? Че докопался до меня?  Толкнув его плечом я пошел к дому не вслушиваясь в слова, что летели в мою спину. Дом оснащенный видеонаблюдением, сигнализацией и забором под напряжением, казался неприступной крепостью. Улица быстро опустела и из окна на первом этаже начала лететь посуда с воплями матери.  — Где этот ебаный пакет, Кэф?!  Шавка Шакала у нас дома? Весьма странно, но я точно и не знаю в каких они отношениях. Этот мир гангстеров не для меня, чтобы разбираться со всем. — Докси, привет малышка.  Ко мне на встречу выбежала моя малая. Этого трехмесячного далматинца я подобрал со сломанной лапкой, как раз Шмага ее и подрезал на улице креста, пару недель назад. За это время реабилитации она подросла набираясь сил и отчим разрешил ее оставить.  Ну ало. Будь на ее месте человек я бы развернулся и ушел.  Истерические крики матери звучали повсюду. Было отвратительно наблюдать за ее попытками найти очередную дозу. Какая это за день? Честно, меня пугают ее ломки и тогда моя комната остается единственным безопасным местом. Она на чердаке, а разгневанная мать уже на пятой ступеньке падает держать за голову.  Закрывшись в берлоге с Докс, я закинул сумку в шкаф и упал на кровать прикрывая глаза. Было бы славно уснуть и проснуться в другом мире. Ладно, хотя бы район белых. А пока жизнь в Хаусе смертей и денег, где Докс остается единственной причиной жить.  — Меня взяли в команду, Докс. Если мне удастся попасть в сборную то подарю тебе жизнь намного лучше этой. Ты не будешь жить в страхе, кроха. Обещаю. Тихий стук в двери нарушил мою идиллию и я встал с кровати. Мама потерялась бы на полу шаге, а значит это Кэф.  — Тео, тут за ганжой пришли. Выйди рассчитайся, а я за Шакалом. — послышался его голос и тяжелые шаги по ступенькам. Уже уходит.  — Иду Кэф.  Натянув на себя гольф, с самостоятельно нарисованным принтом, я пошел на первый этаж встречать покупателей. Мама уже спала на диване и спасибо Кэфу, что тот о ней позаботился.  У нас не было определенной комнаты для хранения шмали и оружия, поэтому все хранится в поломанной посудомоечной машине, которую Шакал оборудовал так, что можно было и в космос полететь. Настроил сигнализационную систему, сделал ячейки буквально для всего из ассортимента и сверху.  Введя пароль, как на сейфе мне открылась дверца и я взял первый попавшейся пакет. Они были все на одно лицо и какая уже разница, что употреблять если мозги покупателей вщент.  Прикрыв гаражку  я подошел к двери в которую не переставали стучать.  — Здаров. — сказал я выходя на улицу.  — Где Шакал? Мне бы на пробу.. — отозвался покупатель сразу пряча деньги в карман.  — Не положено. Свистни лысому он по этой теме.  — Ок. Чистого подгонишь.  — Если хочешь топ, будь готов заплатить под три сотни — иначе не лезь. — Забились.  И так я передал ему грамм чистого за триста баксов. Мне становится жаль этого парня зная его историю. Третий год занимается делами белого района, а вечные пизды получает тут. Хотя он единственный, кто честно зарабатывает зелень. Взять того же Кэфа. Мутный тип, иначе не скажу. Часто ошивается у нас дома и клянчит бесплатное курево и хэш, что редко падает в оборот среди местных, но вот белые себе глотки рвут спотыкаясь о свои же пяты.  Среди своих я торгаш мешающий их бизнесу и поэтому Крыса бузит на меня натравливая своих шестерок. Те безмозглые, толку ноль, да и за конфетку друг другу морды бьют. Че они зарываются не ебу и не желаю. Моя задача: заливать дичь тем, кто ее жаждет. Шакал крутит косяки с дерьма, что приносит Кэф за пол цены и сам же наяривает эту дрянь у нас на кухне " на пробу ". Мне остатки приходится продавать на стороне белых постоянно убегая от них, в ужасе и шоке. То цена не устроит то гандон узкоглазый не подходит. Да хули их это ебет, если через минуты и лица моего не вспомнят?  Был момент, когда шнягу не ту продал, так зубы по асфальту собирал. Ментура ебливая рыло моё запомнила, когда дозу брала, так на следующий день по понятиях загнули, что даже Шакал был бессилен. Не его территория, а я белая задница в белом районе. По понятиям приструнили.  Дальше гонял черным, но и те суки пиздануть пытались, пока Шакал не дал понять, что я его оборванец. Да и телка его, мать моя, часто гоняла по соседям в поисках дурева для курева. Пристроились на ура, что даже договор среди местных заключила во избежание лишних смертей и торгачей.  Это район Шакала, а если будешь против — смерть. Тут лишний раз не пиздят, сразу между глаз и без могилы можешь остаться, что даже предки на том свете не узнают.  По закону, именно Барыга управляет сотнями жизней. В его руках свёрток всегда выглядел как обычная бумажка, но в нём таилась сила — тихая, жгучая. Он пах смесью химии и земли, сладковато-резким запахом, который цеплялся за ноздри и память, оставляя послевкусие тревоги. Один вдох — и границы мира менялись. Цвета становились резче, движения — быстрее или медленнее, звуки — громче, чем они есть на самом деле. Время изгибалось, подчиняясь чужой воле, а тело слушалось не разум, а инстинкты. Люди, держащие свёрток, менялись сразу. Кто-то терял рассудок на мгновение, кто-то — на долгие часы. Глаза начинали блестеть по-новому, мысли путались и переплетались, как ленты на ветру, а привычные законы жизни казались чужими. В нашем районе наркотики ходили как призраки. Их продавцы знали цену: мгновение контроля, которое они отдавали, и мгновение хаоса, которое возвращалось обратно. Шёпоты: «Есть косяк?», «Подгони зелень», «Только чистяк» — звучали как заклинания, как маленькие сделки с самим собой, с соседями, с системой. Каждое слово скрывало угрозу или обещание. И даже когда свёрток исчезал из рук, его след оставался. В крови, в дыхании, в пустоте после удовольствия. Он мог быть роскошью и проклятием одновременно — поднимать и ломать, давать иллюзию силы и забирать её. Для тех, кто имел дело с этим миром, наркотики были почти живым существом. С ними шли сделки, взгляды, предательство и доверие. Иногда один взгляд на свёрток хватал, чтобы понять: человек, который держит его в руках, уже не тот, кто был вчера. Он вошёл в игру, где ставки выше, чем просто жизнь — здесь решалась свобода разума, сознания и границы самоконтроля.  И когда город за окном погружался в серую ночь, свет ламп отражался в мокром асфальте, а запах дыма и химии смешивался с прохладой, становилось понятно: наркотики здесь — не просто товар. Они — атмосфера улицы, её тайна и угроза, её тишина и буря одновременно. Самое страшное это то, что люди готовы убивать друг друга за грам. 

В гетто твоя жизнь ничего не стоит. Ничего не стоит за грам чистого.

Так заведено и так будет до конца. Пока есть договор между ментами и Шакалом. Тогда я еще не подозревал, чем это все может обернуться.

" Лежа в теплой постели меня ломает по кускам и я бьюсь в судорогах сдерживая крик отчаяния. "

" 7:00 "

Напоминание

Пора избавляться от зависимости.

Двухэтажное здание в центре города было покрыто граффити. Краска на стенах облупилась, под линолеумом слышалось хлюпанье, а ржавая вывеска с едва читаемыми буквами «Отдел милиции» качалась от каждого порыва ветра. Внутри пахло потом, холодным кофе и сигаретным дымом, который въелся в обшарпанные стены сильнее, чем любые воспоминания. Где-то за тонкой перегородкой гремела печатная машинка — старший лейтенант снова писал отчёт, бормоча ругательства себе под нос. На подоконнике лежали обрывки газет, окурки и чья-то выцветшая фотография, уже слипшаяся от влажности. Телефон на дежурке звонил с глухим металлическим эхом, но никто не спешил отвечать — все знали: если звонят ночью, значит, снова драка, кровь или что-то похуже. В углу дремал дежурный, уронив фуражку на глаза. Рядом с ним стояла кружка с потёками застывшего чая. Где-то в коридоре послышался скрип сапог и короткий окрик: — Эй, кого там привезли? — Да какого-то пацана, с района. Опять «по пьяни». Ответ утонул в гулком хлопке железной двери, и здание снова погрузилось в вязкую, прокуренную тишину. На стене висел портрет начальника — пожелтевший, с перекошенной рамой. Казалось, сам он смотрел на всех с усталой гримасой, будто тоже понимал: порядок — это просто красивая вывеска, за которой давно ничего не осталось. — Я тут уже семь часов сижу… хоть воды дайте, — бормотал Шакал, по кругу разглядывая кабинет своего знакомого Ноа. — Успокойся, — лениво отозвался парень за столом. — Придёт Ноа — вот у него и проси всё, что хочешь. — Лады, — вздохнул Шакал и откинулся на спинку стула, глядя в потолок, где тусклая лампа мерцала, будто доживала последние минуты. Он так и не понял, кто на него настучал, но дал себе обещание: в ближайшее время прольется кровь того, кто решил стать крысой. Он найдет эту тварь и та за все поплатится. Дверь скрипнула, и в кабинет вошёл Ноа. Тот не спешил, двигался размеренно, будто каждая секунда принадлежала только ему. На нём висело старое пальто, поношенное, но сидящее идеально. Подлецу все к лицу. А вот парень, что ранее следил за Шакалом уже успел выйти с кабинета оставляя их наедине.  — Ты всё ещё здесь? — произнёс он тихо, без эмоций.  — Семь часов, Ноа. Семь, мать его, часов. — Шакал говорил тихо, но в голосе дрожала злость. — Я что, на цепи у тебя? Ноа сидел спокойно, перекатывая в пальцах зажигалку. — Если бы был на цепи, не гавкал бы так громко. — Не тяни, скажи прямо — чего хочешь? — Хочу, чтоб ты не забывал, кто тебе дорогу вычистил, — Ноа щёлкнул зажигалкой, не глядя на собеседника. — А то память у тебя дырявая. Шакал хмыкнул. — Память у меня нормальная. Я помню, кто и за что получал. — Не всё куплено, Шакал. Не всё забыто. — Голос Ноа был холодным, будто из-под земли. — Твои люди Рика приложили?  — На гони. Я ментов не крою, у нас договор.  — Вчера было обнаружено его тело в западной части. Узнай все, ибо верх вас всех прикроет и тебе несдобровать.  — Да, правда. На смерть черных никто внимания не обратит.  Между ними повисла мертвая тишина. Пауза. В коридоре где-то хлопнула дверь и Ноа резко встал, поправляя пиджак. — Лесли, следи за своим малым.  — Я был бы рад его куда-то сдать. Маякни мне если найдется место.  Пасынок мешал Шакалу, хотя приносил больше зелени , чем его собаки. Морда у того была смазливая.. и договариваться умел, да вот только на рожон лез постоянно и это можно было бы использовать в своих целях, дабы уберечь бизнес. Он был тем, кого не жалко кинуть на расправу. С его появлением начался дурдом, ветер начал дуть не в ту сторону и много смертей, что тревожило всю округу.  Вернувшись домой он обнаружил накуренную жену на диване в гостиной и мелкого на кухне, что ел шпроты запивая газировкой. На нем были баскетбольные шорты, черная футболка с лицом Джексона и бейсбольная кепка, которую подарил ему Шакал. Та не давала волосам попасть в глаза, прилизывая волосы назад, куда и был устремлен козырек.  — Я попал в команду. — подал голос парень, выкидывая бутылку в мусорку.  — Мм. — заинтересовано протянул старший усаживаясь напротив, — Решил дёру дать?  — С чего вдруг? Я и до этой.. до этого прикола в хоккей гонял и не собираюсь бросать. Если ты об этом.  — Я тебя в бетон залью, если ебло кому-то скрутишь. Усек?  — Я шо дебил, чтобы там чистое продавать? Я хочу заняться своим будущим, а не этой трухой. — Ты шо стелишь? У тебя нет будущего. Это те самые слова, которые бьют ниже пояса. Шакал был серьезен, как никогда. Его брови сводились к переносице и губы сжимались в тонкую полоску от каждого слова парня, который и бровью не повел. Он не желал понимать его желания, его мечты, и пока тот был в его доме — он был под его властью. Не было другого варианта. Тяжело с этим дерьмом свыкнуться, но ко всему привыкаешь. Сначала ты живешь в меру хорошей жизнью, где отец души не чает в маме, и в один момент ты застаешь ее измученное тело покрытое синяками и кровью, а рядом отца, с ножом в области сердца. Тот самый нож, который я ему подарил, чтобы тот брал на рыбалку с парнями. Я надеялся, хоть раз, побывать с ними там, у озера, в полной глуши без интернета и криков мамы за разбросанные носки. Порой я понимал отца, и почему он часто был на рыбалке хоть возвращался без улова. Раньше, я бы заплакал вспоминая те моменты, но не сейчас. Не тогда, когда сам приставляю лезвие ножа к запястью. Когда сам себе рою могилу. В дальнейшем, да и сейчас, я боюсь стать, как Шакал или его " верные " пешки. Боюсь стать зависимым, неконтролируемым ублюдком без капли жалости и помешанным на очередной дозе. Не так я вижу свое будущее, не так я представлял свои первые шестнадцать лет жизни. Меня спасает Докс, мой верный пёс. Единственное существо, которое ещё помнит, что я живой. Она ложится рядом, когда я падаю на пол, и её тёплое дыхание будто возвращает меня обратно из того мрака, куда я медленно скатываюсь. Я её безумно люблю — до боли в груди, до щемящего страха, что однажды и её у меня отнимут. И однажды я реально слетел с катушек. Полетел на Шакала с ножом, даже не думая, чем это закончится. Просто потому, что он пнул её, когда выходил из дома — так, мимоходом, с какой-то презрительной ленцой, будто она не живая, а мусор под ногами. Я видел, как она взвизгнула, как поджала лапу, и в тот момент внутри меня что-то оборвалось. Я рванул вперёд, не чувствуя ни веса ножа в руке, ни собственного тела. Всё слилось в один глухой удар сердца и мысль: «Не тронь её. Не смей трогать мою девочку». Он тогда лишь усмехнулся. А я — впервые за долгое время — не сдержал свой порыв. Мать была зла — настолько, что в её глазах читалась чистая ярость и ненависть ко мне. Она отхлестала меня пощёчиной, такой сильной, что в ушах зазвенело, а потом добила пинками в живот. Ей было плевать на боль от которой я содрогался и свернулся в клубок, чтобы защитить живое. Для неё было важно только одно: как я посмел. С ее слов я сошел с ума и меня нужно отправить в дурку. Я же мешаю ей жить. Её бешеное дыхание, мат, запах дешёвого алкоголя — всё это нависло надо мной. Это была густая тень, что давит до самого пола. У меня не было права даже поднять взгляд. Не было права объяснить, что я просто защищал того единственного, кто мне дорог. Она била, а я молчал. Потому что знал: в этой семье хуже всего быть правым и лучше делать ноги. С утра пораньше я бегал по улице среди знакомых домов. Дом Каленов стоял заброшенным уже три года: стены почернели от сырости и их украшает граффити местной шпаны, окна заросли пылью и некоторые их них побиты, и внутри что-то постоянно шуршало. Не удивлюсь если туда свистнули белые. Я бы посмеялся. Дом Шерил выделялся уродливым унитазом, который она зачем-то поставила прямо перед входом. Он стоял там, как памятник безумию, и самое мерзкое — он был рабочим. Бачок работал. Мимо проходили дети, ржали, а по вечерам кто-то обязательно оставлял в нём «подарок»; местные пацаны даже спорили, кто первый решится в нём поссать зимой. А потом — дом Энджи. Жирной суки, которая когда-то всадила целый пакет чистого, а потом распиздела ментам, что я «шманаю». После её слов меня волокли по отделам, били, унижали, пока она отлёживалась дома под одеялом и изображала святую. Дом её стоял на перекрёстке, как нарыв, и воздух вокруг был таким кислым, что хотелось блевать. Но теперь она сдохла. И это единственный день, когда улица перестала пахнуть тухлой жирной вонью. В кармане у меня был плеер с последним альбомом Джексона. Плёнка шуршала, басы были глухие, но музыка резала утреннюю тишину лучше любого кухонного ножа. С тринадцати лет я стал больше времени уделять спорту. Здесь, где тебя могут замочить в любой момент, нужно уметь драться и защищать себя в любое время суток. Особенно если ты барыга, и на твою голову всегда найдётся лишний мотив у кого-то посильнее. Помню свои первые дни здесь. Тогда каждое утро начиналось с шёпота за спиной, переходящего в глухие выкрики, когда я делал вид, что не слышу. Шакал был здесь главным, и даже молчание людей говорило обо всём — никто не осмеливался ему перечить, никто не смел показать, что он дрянь, женившись на белой. Каждый шаг, каждый поворот головы напоминал: здесь власть решает всё, и слабость не прощается. До сих пор никто не знает, зачем он сделал это. Почему женился на ней. Был ли в этом смысл вообще или это просто каприз, способ заявить, что ему можно всё? Никто не поймёт. И, может, это и к лучшему — лучше жить с вопросами, чем с правдой, которая убила бы сразу. В наше то время. У меня никогда не было друзей. Ни одного человека, к которому можно было бы подойти, чтобы просто прислониться плечом, вытереть слёзы и почувствовать, что тебя понимают. Никто, кто мог бы молча сидеть рядом, когда внутри всё рушится. Я рос один, в мире, где все держались группами, смеялись вместе, делились секретами. А я всегда стоял в стороне, словно прозрачный, словно никто не замечал, что я существую. Иногда хотелось закричать, но кричать было некому — и никто бы не услышал. И вот теперь, спустя годы, эта пустота всё ещё со мной. Она тихо давит, но я научился жить с ней, потому что другого выбора нет. Потому что иногда быть одному — это единственный способ остаться живым.