Run to you

Утро Джонхана Джонхан проснулся слишком рано. Сон ушёл, оставив после себя только тяжесть в висках и слабость в теле. Сначала он не понял, где находится. Потолок был высокий, с резными балками, стены — в спокойных оттенках, на полу толстый ковёр, приглушающий шаги. Не его комната. Не его дом. Он резко сел, и сердце болезненно стукнуло. Вчера всё изменилось. Теперь он здесь, в доме Чхве. Теперь он — муж Сынчоля. Это слово прозвучало внутри слишком громко, слишком тяжело. «Муж». Оно не несло радости или надежды, как у других. Для него это было больше похоже на приговор. Он опустил ноги на пол. Ступни утонули в мягком ковре, но от этого не стало легче. Казалось, этот ковёр принадлежит чужому миру, где для него места нет. В доме родителей его утро начиналось иначе: узкий коридор, резкие голоса, звон посуды, запах еды. Здесь же — тишина. Такая глубокая, что она пугала. Он встал, медленно подошёл и открыв дверь ванной, встал напротив зеркала. Лицо в зеркале было бледным, под глазами — тени. «Это я? Или чужой?» Он не хотел смотреть на отражение. Ему казалось, что теперь в нём видят только роль, а не человека. Он плеснул на лицо холодной воды, но дрожь не уходила. В груди что-то сжималось, и он не мог понять, как правильно дышать. Каждое утро в его старом доме было похоже на проверку: не сделать лишнего движения, не споткнуться, не разлить чай. Любая мелочь могла стать причиной наказания. И сейчас, в чужом доме, эти привычки никуда не исчезли. Они жили в нём. Выйди из ванной подошел к гардеробной, которая была как отдельная большая комната. У него никогда не было такого и это его удивляло и завараживало. У него до свадьбы и одежды то и не было так, но накануне свадьбы бабушка ходила вместе с ним по магазинам и купила много новых одежды. Она объясняла это как — «Это чтобы семья Чхве не смотрели свысока на нас» Он выбрал себе классические брюки, которые красиво подчеркивали его стройные и худые ноги. Сверху он одел блузку в теплом оттенке с рюшками, он смотелся в этом образе очень элегантным. Джонхан открыл дверь и вышел в коридор. Его шаги казались слишком громкими. Он шёл осторожно, будто боялся потревожить хозяев. На каждом повороте он замирал, прислушивался — не идёт ли кто-то навстречу. В груди нарастала тяжесть, и он почти пожалел, что вышел. Но сидеть в комнате тоже было невыносимо: стены давили. Он спустился вниз. Казалось он бродил по этому дворцу целую вечность. Просторные лестницы, картины в тяжёлых рамах, ковры на ступенях — всё выглядело величественно, но чуждо. Взгляд скользнул на одного из слуг — тот быстро отвёл глаза, будто боялся встретиться взглядом. Джонхан почувствовал, как в животе кольнуло: «Они тоже не знают, что со мной делать.» Он свернул к кухне. Там пахло свежим хлебом и горячим чаем. И в тот момент, когда он сделал шаг внутрь, его дыхание сбилось. У окна стоял Сынчоль. Он был одет в тёмные брюки и белую рубашку, классика, волосы аккуратно убраны, в руке — чашка чая. Спина прямая, движения выверенные, каждое — сдержанное и точное. Он выглядел так, словно ночь прошла спокойно, словно новый день начался для него без тревог. Джонхан замер. На секунду ему захотелось уйти обратно, но слишком поздно — Сынчоль повернулся. Их взгляды встретились. В груди у Джонхана что-то оборвалось. В этих глазах не было ни злости, ни тепла. Только холодное спокойствие. Взгляд, от которого хотелось опустить голову и исчезнуть. — Ты уже проснулся, — сказал Сынчоль. Голос ровный, почти равнодушный. — Да, — сорвалось у Джонхана. Он тут же опустил взгляд, пальцы непроизвольно сжались. Неловкая пауза повисла между ними. В тишине слышалось только тиканье часов. Сердце билось слишком быстро, дыхание стало поверхностным. «Не смотри ему в глаза. Не делай ошибок. Просто молчи.» Эти фразы звучали в голове, как старый заученный урок. Джонхан сделал крошечный шаг назад, надеясь, что этого никто не заметит. Но Сынчоль не сказал больше ни слова. Он просто вернулся к своему чаю, будто их встреча не имела значения. И в этот момент дверь кухни открылась. — Джонхан! — звонко позвал Хансоль. Он вошёл легко, улыбаясь, с той живостью, которая всегда выделяла его на фоне брата. — Ты уже встал? Отлично. Пойдём, завтрак готов. Голос Хансоля прозвучал слишком контрастно после холодного молчания Сынчоля. Тёплый, словно знакомый. Джонхан почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Он кивнул, не находя слов, и пошёл за Хансолем. Но каждый его шаг давался тяжело, будто он шёл навстречу чему-то, от чего невозможно убежать. Завтрак в доме Чхве Столовая дома Чхве поражала своими размерами. Длинный, как коридор, стол был накрыт идеально: тонкие фарфоровые тарелки, блеск серебряных приборов, свежие цветы в вазе посередине. На белоснежной скатерти не было ни единого пятна. Всё выглядело так, будто к завтраку готовились для приёма высоких гостей, а не для семьи. Джонхан остановился не решаясь подойти и сесть. В его доме ему не разрешали содится за стол вместе с альфами. Его сердце колотилось в груди. Ему казалось, что если он сделает лишний шаг, то нарушит весь этот идеальный порядок. — Проходи, — мягко подтолкнул его Хансоль, и Джонхан, стараясь не показать дрожи в руках, вошёл. За столом уже сидели родители Сынчоля. Отец — строгий мужчина с прямой осанкой и внимательным взглядом, в котором легко угадывалась привычка к власти. Его присутствие будто заполняло собой всё пространство. Мать — женщина с тонкими чертами лица, излучающая спокойствие и мягкость, но её взгляд был внимательным и глубоким. Сынчоль уже сидел чуть поодаль, с левой стороны которое отводилось Джонхану. Он поднял глаза, когда тот вошёл, и этот взгляд, спокойный и холодный, снова заставил Джонхана опустить голову. Слуги быстро подвели его к стулу. Джонхан сел осторожно, будто боялся задеть край скатерти. Его руки лежали на коленях, напряжённые, как струны. — Доброе утро, — сказала мать Сынчоля. Голос её был тёплым, но от этого Джонхану стало только тревожнее: слишком резко это контрастировало с холодом внутри. — Доброе, — он чуть слышно пробормотал и почувствовал, как уши налились жаром. Отец промолчал. Он только слегка кивнул, и этого было достаточно, чтобы сердце Джонхана сжалось ещё сильнее. Завтрак начался. Слуги бесшумно наполняли чашки, подавали еду, словно были частью этой идеальной картины. Разговоры за столом звучали обыденно: отец обсуждал дела, мать изредка задавала вопросы, Хансоль говорил легко, как всегда, а Сынчоль отвечал коротко и без эмоций. Только Джонхан молчал. Ему казалось, что каждый его вдох слышен всем. Он не знал, можно ли заговорить первым. Не знал, можно ли взять хлеб без разрешения. Даже движение руки за чашкой казалось опасным. Слуга поставил перед ним стакан воды. Джонхан посмотрел на него с благодарностью, но пальцы уже дрожали. Он взял стакан, стараясь держать крепко. И именно в этот момент Сынчоль слегка повернулся к нему. Взгляд мужа был коротким, почти случайным. Но для Джонхана он прозвучал как удар. Его пальцы дрогнули, и стакан выскользнул. Звон стекла разнёсся по столовой. Стакан разлетелся на десятки осколков, вода растеклась по полу. Тишина, стоявшая в комнате, стала оглушительной. — Прости… простите, я… я не хотел… — сорвался голос Джонхана. Он резко вскочил, колени подогнулись, и он упал на пол, хватая осколки руками. — Я сейчас уберу… Его дыхание стало рваным, слова сбивались. Внутри всё сжималось в панике. Воспоминания нахлынули: звон посуды в родном доме, гневный крик отца, удары, унижения. Каждый осколок здесь был напоминанием о том, что его ждёт наказание. Его пальцы дрожали, и острый край стекла полоснул по ладони. Кровь выступила, но он даже не заметил. Он продолжал собирать осколки, продолжал извиняться, будто это могло его спасти. — Джонхан! — голос отца Сынчоля разнёсся по комнате. Удар. Не физический — внутренний. Джонхан замер, кровь отхлынула от лица. Внутри будто что-то рухнуло. Это прозвучало как приговор. Он резко выпрямился, колени дрожали, дыхание сбилось. Он уже ждал крика, удара, привычного наказания. «Сейчас… сейчас будет. За разбитое. За неуклюжесть. За то, что я здесь.» Но тишину разрезал другой голос. — Отведите его, пусть перевяжут рану, — мягко сказала мать Сынчоля. Эти слова прозвучали так, словно мир на секунду изменился. Джонхан моргнул, не веря. Его не наказали. Не накричали. Просто… велели позаботиться. Слуги осторожно подошли, взяли его под локти. Он позволил вывести себя, не сопротивляясь, хотя внутри ещё гремела тревога. Дверь за ним закрылась. В комнате воцарилась тишина, тяжёлая и давящая. Разговор семьи Чхве Когда за Джонханом закрылась дверь, в комнате повисла тяжёлая тишина. Даже звон приборов стих — никто не притронулся к еде. Слуги быстро все убрали, уловив настроение хозяев, почти бесшумно вышли, оставив семью наедине. Отец отложил нож и вилку. Его лицо оставалось спокойным, но в этом спокойствии было что-то жёсткое. — Вы видели? — произнёс он негромко, но голос звучал так, что каждое слово будто резало воздух. — Он дрожит, как загнанное животное. Разве это нормально для человека, которого мы приняли в дом? Мать посмотрела на него укоризненно, но не сразу ответила. Она, в отличие от мужа, не спешила делать выводы. — Это не страх перед нами, — мягко сказала она, но в её голосе чувствовалась тревога. — Это привычка. Ребёнок… мальчик… жил в постоянной угрозе. — Ребёнок? — отец поднял брови. — Ему двадцать. Он уже муж, и должен вести себя соответствующе. Сколько времени уйдёт, чтобы из него вышел человек, а не дрожащая тень? — Не говори так, — тихо возразила мать. — Ты видел его глаза? Там одна лишь тревога. Он не виноват, что вырос в такой семье. Разве мы не должны хотя бы попытаться… дать ему другое? Хансоль, всё это время молчавший, вдруг резко поставил чашку на стол. — Я видел, как он порезался, — сказал он. — Он даже не заметил крови, так сильно боялся. Если мы будем требовать от него силы, он просто сломается. Его голос прозвучал громче, чем он хотел, и в тишине это особенно выделилось. — Хансоль прав, — продолжила мать. — Ему нужно время. Иначе он действительно… — она не договорила, лишь сжала руки на коленях. Отец посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на сыновей. — А ты что скажешь, Сынчоль? — его голос был твёрдым, как приговор. — Ты ведь теперь его муж. Именно в твоих руках его жизнь. Все взгляды обратились на старшего сына. Сынчоль сидел неподвижно, словно из камня. Его лицо оставалось спокойным, но глаза выдавали напряжение. Он не сразу ответил. — Он не настолько слаб, как кажется — наконец сказал он. Его голос был ровным, без эмоций. — Ему лишь нужно время привыкнуть и он покажет себя. Он сделал короткую паузу, и за столом никто не шелохнулся. — Хоть у него может и было не лучшая жизнь, но он знает как выживать в нашем мире — А если он не сможет? — спросил Хансоль, всматриваясь в брата. — Поверь я не просто так пустыми словами бросаюсь— спокойно ответил Сынчоль. Снова тишина. Слова прозвучали как холодный нож. Мать тяжело выдохнула, словно её сердце сжали. — Я боюсь, что он уже слишком изранен, — прошептала она. Отец же только кивнул, будто услышал в словах сына то, что хотел. — Значит, всё зависит от него, — произнёс он. — Мы сделали шаг, приняв его. Остальное — его дело. За столом больше не вернулись к теме. Но в воздухе оставалась невидимая тень — тревога за того, кто в этот момент сидел в другой комнате, перевязывая окровавленную ладонь. Джонхана отвели в гостевую комнату, залитую мягким светом, который пробивался через высокие окна. Он опустился на стул, и только теперь заметил, что ладонь вся в крови. Боль ощущалась далеко, слишком громким был звон разбитого стекла в голове, слишком сильным — страх. Слуга осторожно поставил рядом таз с водой и мягкие ткани. Другой принёс аптечку. — Дайте руку, — тихо сказал один из них, склоняясь к нему. Джонхан послушно протянул ладонь. Кровь подсохла на коже, но не глубокая царапина всё ещё сочилась. Он сжал зубы, когда холодная вода коснулась раны, но ни звука не издал. Внутри звучала лишь одна мысль: «Ты должен все выдепжать, если покажешь слабасть тебя разорвут» Когда один из слуг поднял рукав, чтобы лучше перевязать руку, ткань чуть соскользнула. Локоть приоткрылся, и под светом проступили тонкая бледный шрам — узкая полоска. Слуга ненадолго замер, его взгляд скользнул по этим отметинам Джонхан заметил это и резко дёрнул руку, натягивая рукав обратно. — Не трогайте! — сорвался голос, слишком громкий для тихой комнаты. Затем он тихо пробормотал: — Я сам. Внутри всё сжалось. Он знал, что видел слуга. Знал, что это нельзя показывать. Эти шрамы — память о наказаниях. Отец бил за малейшую ошибку, бабушка заставляла стоять на коленях часами, а потом хлестала розгой, когда он падал от усталости. Эти линии на коже были метками его прошлого. Слуга осторожно кивнул, делая вид, что ничего не заметил. Но в его глазах осталась тень, которую Джонхан не мог вынести. Слуги закончили перевязку. Когда работа была окончена, они склонились в поклоне и вышли. В коридоре их заметил Сынчоль. Его шаги были тихими, но властными. Он остановил слуг и внимательно посмотрел на них. — Как он? — произнёс он ровно, Слуги обменялись взглядами, затем один из них тихо сказал: — Мы перевязали его рану, никаких осложнений не должно быть — Он в порядке сейчас? — спросил Сынчоль, голос холодный, но без резкости. — Да, сэр, — ответил слуга. Сынчоль кивнул. Не сказал ни слова больше, повернулся и направился в комнату где находился Джонхан. Джонхан сидел, когда дверь тихо открылась. Он поднял глаза и выпрямился, стараясь не показывать страха. Его дыхание было ровным, руки спокойно лежали на коленях. В глазах больше не было паники — только собранность и решимость. — Как рука? — ровно спросил Сынчоль. — Да, — ответил Джонхан, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Всё нормально. Сынчоль внимательно посмотрел на него. Внутри он видел прошлое Джонхана, и понимал, что многое скрыто за этой «маской спокойствия». Но сейчас, перед ним, Джонхан был сильным, стойким, и это было главное. — Хорошо, — сказал Сынчоль тихо, почти не проявляя эмоций. — Если голоден скажи, можешь в своей комнате поесть Джонхан кивнул. Внутри всё ещё дрожала тревога, но внешне он держался ровно, как будто способен выдержать всё.