Три этюда в тонах Уилла

Два дня. Ровно сорок восемь часов стояли между тем крыльцом, где Борис назвал их встречу «выкрадыванием», и дверью в его студию. Два дня Уилл твердил себе: «Не пойду. Ещё рано». Но к исходу вторых суток его внутренний диалог сменился. Фраза профессора о «большей дерзости» странным образом слилась с хриплым: «Через пару дней загляни в студию». И тут же перед глазами встала картина: Билл, спящий у Стэна на коленях. Та самая простая, обыденная близость, от которой щемило в груди. «Чёрт с ним», — подумал Уилл, с силой захлопывая учебник. После пары он направился к лестнице на верхние этажи с видом человека, который просто идёт проветриться. Спина прямая, шаг уверенный. Пусть Борис думает, что он не боится. Дверь в студию была приоткрыта. Уилл толкнул её, и густой воздух — смесь скипидара, масел и свежей грунтовки — ударил ему в лицо. Свет из огромного окна лился золотой, пыльной дорожкой. — Борис? Тишина. Щемящая, звенящая. Дерзость мгновенно испарилась, оставив пустоту под рёбрами. «Его нет. Он передумал.» И тогда он увидел. В центре комнаты, прислонённый к стене, стоял огромный, девственно белый холст. А перед ним, на заляпанном красками полу, сидел Борис. Спиной к двери, поджав колени. В светлых джинсах и просторной серой футболке, на которой уже проступали призрачные отпечатки красок. Он не рисовал. Он просто смотрел на эту пустоту, и в его застывшей позе читалась не наглость, а какая-то глубокая, сосредоточенная уязвимость. Ожидание. Вся напускная уверенность Уилла рассыпалась. Он замер. Но отступать было поздно. Он молча сбросил портфель, который упал с глухим стуком. Звук, казалось, не достиг Бориса. Тогда Уилл, помня ту бесцеремонность, с которой Борис всегда нарушал его границы, опустился на пол рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы нарушить это хрупкое, одинокое пространство. Он сел, поджав ноги, и тоже уставился на белый холст. Тишина растянулась. Густая, тяжёлая. Тот медленно поднял взгляд. Не улыбнулся. Просто изучал Уилла, будто проверяя, настоящий ли он. — Опоздал на три дня, — заметил он, откладывая угольный карандаш, который держал в руке. — Я уже думал, ты передумал. Или испугался. Опять. — Я не испугался, — ответил Уилл, и его голос прозвучал увереннее, чем он ожидал. — Я думал. — О чём? — Борис прищурился, и в его «потухших углях» мелькнул живой интерес. — О том, какая картина может быть. Ты сказал, что правда либо прекрасна, либо ужасна. Я гадал, в какую сторону ты склонился. Борис хмыкнул, достал сигарету, но не закурил, просто повертел в пальцах. — А я ждал, — тихо сказал он. — Любопытно было — придёшь ты выяснять отношения или… рисовать. Первое — скучно. Второе… — он наконец поднял на Уилла взгляд, — второе многообещающе. Он кивнул на чистый холст. — Холст твой. Тема — «свобода». Или «страх». Или то, что между ними. Начинай. В животе Уилла ёкнуло. Это был вызов, зовущий в игру. Он встал, скинул куртку и швырнул её на стул в углу. Подошёл к холсту, взял угольный карандаш, ещё тёплый от пальцев Бориса. Он замер на секунду, глядя на ослепительную белизну. А потом рука сама понеслась по поверхности. Он не думал. Он выплёскивал. Быстрые, нервные линии: взлёт, падение, порхающие штрихи и тяжёлые, давящие пятна. Это была карта его внутреннего состояния за последние недели: страх взлёта и тоска по земле, давление одиночества и лёгкость принятия друзей, тягучая тоска по Майку и острый, как игла, интерес к человеку, сидящему у него за спиной. Он закончил, отбросил карандаш. Тишина. — Господи, — выдохнул Борис. Уилл услышал, как тот поднялся. Шаги приблизились. — Это… чертовски честно. Борис стоял так близко, что Уилл чувствовал его дыхание на затылке. Тонкие пальцы протянулись и на сантиметр остановились перед холстом, повторяя контур одной из летящих линий. — Видишь этот изгиб? — голос Бориса был приглушённым, почти благоговейным. — Он дрожит. Но он не прерывается. Ты боишься, но ты всё равно делаешь следующий шаг. Это и есть свобода, Бемби. Не отсутствие страха, а движение сквозь него. Похвала ударила в солнечное сплетение горячей, сладкой волной. Уилл почувствовал, как по щекам разливается жар. Он обернулся, и их взгляды встретились. Борис смотрел на него как на соавтора. В его глазах горело то самое одобрение, которого Уилл жаждал годами. — Цвет, — сказал Борис, отрывая взгляд и направляясь к краскам. — Сейчас он просит цвета. Он выкручивал тюбики, выдавливая на палитру шокирующе яркие лепёшки: кадмий жёлтый, виридоновую зелень, ярко-розовую, ультрамарин. Взял широкую кисть, смешал жёлтый с каплей зелени — цвет молодой листвы. Уилл залип. Он смотрел не на холст, а на руки Бориса. Тонкие, почти изящные пальцы, держащие кисть с уверенной нежностью. Длинная шея, изгиб, уходящий под мягкую ткань футболки. Когда Борис тянулся за тюбиком, ткань натягивалась, обрисовывая резкую ключицу, тень между рёбер. А губы… Они были пухлее, чем казались. Сейчас, сосредоточенные, они были слегка приоткрыты. Уилл, сам не осознавая, провёл языком по своим пересохшим губам. Борис делал первый мазок на холст. И в этот момент он вдруг резко развернулся. — Слишком чисто, — произнёс он, и в его глазах вспыхнула хищная искорка. Прежде чем Уилл понял, что происходит, кисть с ярко-жёлтой краской легла ему на щеку. Холодная, влажная полоса от скулы до подбородка. Уилл вздрогнул, широко раскрыв глаза. Он увидел своё отражение в тёмных зрачках Бориса — растерянное, с абсурдным жёлтым пятном. И что-то щёлкнуло. Страх уступил место азарту. Он, не отводя взгляда, сунул два пальца в палитру, в густую виридоновую зелень, и быстрым движением провёл ими по переносице Бориса, оставляя сочный, влажный след. Борис замер. Потом его лицо озарила настоящая, дикая, радостная улыбка. Он засмеялся — громко, от души. — Вот так! — выкрикнул он и ткнул кистью в розовую краску. Началась война. Цветная, безправильная вакханалия. Они метались по мастерской, оставляя друг на друге отпечатки ладоней, тыкая кистями. Уилл смеялся так, что свело живот. Он был весь в пятнах. Борис, его серая футболка и светлые джинсы, был не лучше. В какой-то момент, пытаясь увернуться, Уилл поскользнулся на пролитой воде. Борис поймал его, но не удержал равновесие, и они рухнули на заляпанный краской пол, в самый центр солнечного луча. Уилл оказался сверху, опираясь на локти по бокам от головы Бориса. Они тяжело дышали, смех затих, сменившись оглушительной тишиной. Уилл видел, как в тёмных глазах под ним расширяются зрачки. Видел, как по губам Бориса, перемазанным зелёным и розовым, скользнул кончик языка. Чувствовал тепло его тела под собой, слышал бешеный стук сердца — не мог понять, чьё. — Бемби… — прошептал Борис, и его голос был хриплым, без насмешки. Это слово, звучавшее как ласка, сорвало последний предохранитель. Уилл наклонился и прижался губами к его губам. Мир взорвался и схлопнулся в точку. Это было крушение. Падение в бездну, где не было ни страха, ни прошлого. Только жар, вкус акварели и соли кожи. Губы Бориса были мягкими, но поцелуй — требовательным, жадным. Уилл ответил с той же яростью, вцепившись пальцами в его чёрные кудри. Они оказались шелковистыми. Они отрывались на секунду, чтобы глотнуть воздуха, и тут же смыкались снова. Прошло тридцать секунд или тридцать минут — Уилл не знал. Он знал только, что мир плывет, а внизу живота закипает тягучий, незнакомый жар, волнами растекающийся по всему телу и сводящий мышцы в сладкой судороге. Он постанывал прямо в губы Борису, и тот отвечал низким стоном, от которого жар становился невыносимым. Борис перевернул их одним движением, и теперь Уилл лежал на спине, а Борис нависал над ним, не прерывая поцелуя. Его колено оказалось между ног Уилла, и от этого давления по всему телу прошёл разряд. Уилл вздрогнул и непроизвольно потёрся, ища облегчения. Он был твёрдым, болезненно твёрдым. Но пугало его не это. Пугало то, что он почувствовал в ответ — ответную, не менее явную твердь через слой джинсов Бориса. Как ледяная вода. Реальность ворвалась обратно. Уилл дёрнулся, разрывая поцелуй. Влажный, откровенный звук раздался в тишине, заставив его сгореть. Он отполз, опираясь на локти, и смотрел на Бориса широко раскрытыми глазами. Его грудь вздымалась, губы блестели. А Борис… Борис остался сидеть на полу. Его губы были раздавлены поцелуями, распухшие, яркие. Его взгляд был затуманенным, тяжёлым. Он тяжело дышал, футболка задиралась, обнажая полоску плоского живота. В светлых джинсах на уровне паха отчётливо читалось напряжение, выпуклость. — Уилл… — выдохнул Борис, и его голос звучал сломано, безоружно. Это имя, а не «Бемби», стало последней каплей. Уилл вскочил на ноги так резко, что у него потемнело в глазах. Он никогда ни с кем так не целовался. Никто никогда не смотрел на него так, будто хочет съесть заживо и в то же время — будто он единственный источник воздуха. Он был напуган не Борисом. Он был напуган собой. Напуган силой того, что только что вырвалось на свободу. — Мне… мне надо идти, — выдавил он, голос сорвался на хрип. Он схватил свою куртку и выбежал из мастерской, не оглядываясь, хлопнув дверью. Борис не побежал за ним. Он так и остался сидеть на полу посреди цветного хаоса. Медленно, дрожащей рукой, он провёл пальцами по своим распухшим губам, размазывая краску. Потом его взгляд упал на дверь, на холст с летящими линиями Уилла. Он тихо, сам для себя, присвистнул. И в этом свисте было что-то вроде уважения. И новая, ещё более острая жажда. А Уилл, добежав до своей комнаты, прислонился к двери спиной и съехал на пол. Он трясся. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Он прижал ладони к лицу и почувствовал запах краски, смешанный с запахом Бориса — кожи, табака. Губы горели. Он только что убежал от самого яркого, самого настоящего момента в своей жизни. И теперь ему было невыносимо страшно от мысли, что он, возможно, совершил самую большую ошибку. И ещё страшнее — от понимания, что он захочет повторить это снова. Несмотря ни на что. Как перепуганный оленёнок в свете фар, который, даже споткнувшись о собственную тень, не смеет оглянуться на тёплый, опасный огонь в чаще. Он убежал от того самого волка, чьи зубы уже коснулись его кожи и оказались не острыми, а тёплыми. Чьё дыхание, пахнущее краской и табаком, стало на миг воздухом, без которого он задыхался. Он убежал от плена, который уже перестал быть клеткой, а стал похож на страшное, пьянящее, самое желанное в мире убежище. И теперь, сидя в холодной тишине своей комнаты, с сердцем, бьющимся в такт отстукивающему дождю за окном, он понимал. Самое ужасное было не в том, что он испугался. Самое ужасное было в том, что часть его — та самая часть, что только что научилась летать в луче света и смехе, окрашенном акварелью, — уже рвалась обратно. Она тянула его к двери, сквозь этажи, обратно в ту душную студию, где на полу остались их смешанные следы, а в воздухе — эхо прерванного стона. К тому волку с распухшими губами и тяжёлым взглядом, который, возможно, всё ещё сидел там, в луже жёлтой краски, и ждал. Ждал, зная. И Уилл впервые с ужасом осознал, что страх — это не тихий голос, шепчущий «убеги». Это оглушительная тишина, которая наступает после того, как ты уже убежал. И в этой тишине ясно слышно только одно: как часть тебя кричит, чтобы ты вернулся.