музей утраченных оттенков

𓂃🖌

      Петербург в ноябре — это высший пилотаж чёрно-белой фотографии. Небо — грязновато-серая вата, придавленная к земле. Нева — жидкое, холодное олово. Люди в своих чёрных и серых пуховиках — стая теней, спешащих укрыться от промозглости. Идеально. Я вдыхал этот сырой, безвкусный воздух, стоя у входа в «Ткачи». Курил, наблюдая, как капля с козырька падает в идеально серую лужу. Рифмовалось. Внутри меня ждали. Опять. Кураторы этой долбаной выставки «Новая оптика». Хотели «поговорить о концепции». Концепция, блять, проста как гвоздь: я слепой крот, который тыкает палкой в холст. И люди платят за это бешеные деньги, потому что трагедия продаётся лучше, чем талант. Особенно, если её красиво упаковать. Я — их красивая, печальная упаковка. Идиотизм высшей пробы. Я раздавил окурок о кирпичную стену (кирпич, на ощупь, должен был быть красным, но для меня он был цвета старой, высохшей крови, то есть тёмно-серого) и потянул тяжелую дверь.       Коридоры «Ткачей» — лабиринт из голого бетона, труб и выцветших афиш. Моя мастерская была в глубине, в бывшем цеху. Я шёл на автопилоте, прокручивая в голове язвительные ответы на будущие вопросы про «экзистенциальную глубину монохрома». И тогда это случилось. Из-за угла, со скоростью локомотива, вынеслась пестрая хуйня. Нет, серьёзно. Размытое пятно контрастных, кричащих оттенков серого. Очень светлый верх, дико тёмный низ, и мазня какая-то на голове. Пятно издавало звуки — быстрые, глухитые шаги и что-то напевало. Столкновение было неизбежным. Я получил плечом в грудную клетку, а из рук пёстрой хуйни вырвалась и взметнулась в воздух папка. Она раскрылась, как паршивая чайка, и обрушилась на пол дождём бумаг. — О, scheiße! Извините, тысячу извинений! — прогремело над моим ухом. Голос был молодой, гулкий, а акцент — такой густой, что им можно было штукатурить стены. Я отшатнулся, потирая ребра. Передо мной маячила та самая разноцветная хуйня, принявшая форму человека. Очень высокого, широкоплечего человека. Он уже суетился, собирая листы. — Я так спешил, я не видел, это полностью моя… — он поднял голову, и его лицо, яркое и размазанное в моём восприятии, осветилось улыбкой. И вдруг замерло. Глаза (светлые пятна) округлились. — Боже мой. Вы… Вы Марк Шилов? Тот самый? «Вот блядь», — пронеслось у меня в голове. Фанат. Или журналист. Хуже того — коллега. — Тот самый, — пробурчал я, наклоняясь, чтобы помочь собрать этот разлетевшийся бардак. Мое желание было одно — отделаться быстрее. Я протянул руку к ближайшему листу. И застыл. Мир сузился до этого клочка бумаги. Он лежал на бетонном полу, залитом холодным светом от LED-ламп. И он был…другим. Он не подчинялся правилам. Это не был просто светлый или тёмный серый. Он был…плотнее. Насыщеннее. Он резал глаз, словно пятно крови на снегу. Он выпирал из реальности, нарушая все мои внутренние законы восприятия. Мой мозг, лихорадочно пытаясь его классифицировать, выдавал ошибку. 404. Цвет не найден. — А, это мои партитуры! — оживился гигант, подбирая остальные листы. — Синестезия, понимаете? Я слышу цвета. Это…как сказать…портрет трека techno. Я не отрывал взгляда от того листа. Рука сама потянулась к нему. Я взял его. Бумага была обычной, офисной. Но то, что на ней было… — Что это за цвет? — спросил я, и мой собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — О! Это очень энергичный красный! — с восторгом сказал парень, присаживаясь на корточки рядом. В моём мире он был серым пятном с неоново-светлыми волосами. — Самый огненный. Он тут кричит, потому что бас-драм в этой части очень агрессивный. Красный. Слово было пустым, лишенным смысла, как имя давно умершего родственника. Я знал его определение. Алый, мареновый, кармин. Кровь, пожар, запрет. Абстракция. Но теперь, держа эту хуйтовую бумажку в руках, я впервые за три года почувствовал цвет. Не увидел. Именно почувствовал. Как слепой чувствует тепло солнца на лице. Это было насилие. Это было прекрасно. Я поднял глаза на этого…этого клоуна. Он смотрел на меня с таким обожанием и любопытством, что аж тошнило. — Феликс, — выпалил он, протягивая руку. Огромную, в краске и браслетах. — Феликс Шульц. Я ваш большой фанат. Я здесь как резидент. Я медленно встал, всё ещё сжимая в пальцах тот лист. Он жёг мне кожу. — Марк, — коротко кивнул я, игнорируя его руку. — Партитуры, говоришь? Слышишь цвета? Ну что ж, поздравляю. У меня, брат, обратная хуйня. Я цвета видеть перестал. Я выдержал паузу, чтобы посмотреть на его реакцию. Его улыбка сползла, сменилась шоком, а затем какой-то болезненной, нелепой жалостью. Именно этого я и боялся. Именно этого и ждал. — Ох, — выдавил он. — Я…я не знал. Простите. — Ничего, — я хмыкнул и сунул ему в руки этот ебучий красный лист. — Забери своё адское конфетти. И смотри под ноги. Не все здесь готовы к твоему карнавалу. Я развернулся и пошёл к своей мастерской, оставив его стоять в луже разбросанных бумаг. Спина горела от его взгляда. А в глазах, чёрт побери, всё ещё стояло пятно. То самое. Плотное. Кричащее. Красное.

𓂃🖌

      Дверь в мастерскую закрылась за мной с таким глухим стуком, словно гроб захлопнули. Тишина. Только гул откуда-то сверху, от бойлерной. Моё царство. Безмолвное, стерильное, чёрно-белое. Как скафандр, в котором я задыхаюсь уже три года.       Я подошёл к стене, где висела новая работа. Большой лист, метра полтора в ширину. Уголь, тушь, немного сангины для тона — я знаю, что она красноватая, но для меня это просто более тёплый, пыльный серый. Изображение — фрагмент решётки на канале Грибоедова, с искажённой, рвущейся перспективой. Пресловутая «глубина». Все эти пидарасы-критики будут в экстазе искать в этих линиях «тоску по утраченной полноте мира». А я, блять, просто пытался передать, как скользит взгляд по мокрому металлу. Без намёков. Без философии. Но сейчас я не видел работы. Перед глазами стояло оно. То пёстрое пятно. Феликс. Его уебанская улыбка. И этот лист. Тот самый. Красный. Слово вертелось на языке. Я закрыл глаза, пытаясь поймать призрак ощущения. Не получалось. Только остаточное напряжение в сетчатке, будто я долго смотрел на яркую лампу. Но лампу я вижу просто как ослепительно-белый, болезненный источник. А тот лист…он был иным. Он не слепил. Он пожирал пространство вокруг себя. Он был дырой в моей серой реальности, в которую провалился взгляд. «Слышит цвета», — с презрением выдохнул я. Ещё один гений-синестет. Наверняка пишет «энергию вселенной» акрилом и светодиодами, а его лайкнут миллионы дебилов в инстаграме. У него мир — цирк, карнавал. У меня — архивная хроника катастрофы. Заскрипел телефон. Дарина, мой агент. Я видел её имя на экране (чёрные буквы на светлом фоне) и уже знал, о чём она. — Марк, привет. Ты на месте? — Где ж мне ещё быть, Дань? — ответил я, глядя на свои заляпанные углём пальцы. — Не кисни. С кураторами всё обсудили. Тебя ждать не стали, торопились. Они в восторге от твоих новых листов! Но хотят добавить элемент…интерактива. У меня в груди что-то ёкнуло, тупо и болезненно. — Какого, прости, интерактива? Я не в петринг-зоопарке, чтоб меня через стекло разглядывали. — Спокойно, зайка. Они предлагают…аудио-сопровождение. Чтобы зрители могли «почувствовать твой мир». Записали бы, как ты описываешь работы. Не цвета, а…текстуры, ощущения, воспоминания о цвете. Я расхохотался. Сухо, беззвучно. — Охуетительно. Значит, я буду там, как дух из радиоприёмника, нашептывать: «А здесь, детишки, должен быть зелёный, но я его не вижу, грусть-печаль». Нет. Даже не проси. — Марк, это важно для продаж, для медийности… — Моя медийность, Дань, — говорю я, перебивая её, — держится на том, что я несчастный еблан, который потерял краски. Они хотят зрелища? Пусть приведут того, кто их видит. Пусть этот…Феликс, что ли, блядь, Шульц, с его синестезией, станцует вокруг моих работ танец с бубном и заорет, какие они цветные у него в голове. А я останусь в сторонке. Как и положено призраку. Пауза. Длинная. — Откуда ты знаешь про Феликса Шульца? — настороженно спросила Дарина. Я закурил новую сигарету прямо в мастерской, хотя клялся себе не гадить здесь. — Столкнулся с ним в коридоре. Буквально. Он чуть меня не сбил с ног, рассыпав по полу всю свою кислотную хуйню. — И?.. — И ничего. Он — живое напоминание о том, чего у меня нет. Ходячий, говорящий с акцентом триггер. Держи его от меня подальше, если хочешь, чтобы я эту выставку вообще сделал. Я бросил телефон на рабочий стол. Он заскрипел по бумаге. Интерактив. Блять. Они хотят превратить мою травму в аттракцион. В квест «угадай, какой цвет здесь спрятался». А этот Феликс… Он опасен. Не потому что злой. Как раз наоборот. Он смотрел на меня с таким…живым, немым сочувствием. А потом с обожанием. Это в тысячу раз хуже презрения. С ним нельзя будет цинично посраться. Он, ебёна мать, искренний. Если попытается выйти на контакт, нужно будет его спугнуть. Показать, что здесь, в этом сером царстве, ему не рады. Я подошёл к холсту, на котором только начал работать — лёгкий набросок углём, силуэты деревьев в Летнем саду. Взял банку с тушью. Чёрной, как деготь. И решительно, почти с яростью, вылил хорошую порцию прямо в центр, на ещё нетронутую белизну грунта. Чернота расползалась, пожирая пространство, образуя глубокую, бездонную лужу. Вот. Идеальная метафора. Моё приветствие яркому миру. Но даже глядя на эту черноту, я видел перед собой другое пятно. Плотное. Назойливое. Красное. — Заебал, — тихо сказал я пустой мастерской.