Тени судьбы: Параллельные пути Пикового Лорда Цинцзин

Су Аджую снился сон, который он не мог бы пересказать даже самому себе, если бы умел. Это был не сон с образами и не сон с событиями, а ощущение — плотное, тёплое, обволакивающее, как одеяло, под которым дышится легче. Ему казалось, что кто-то стоит совсем рядом, не впереди и не позади, а как будто внутри воздуха, и от этого присутствия тянуло знакомым запахом. Травы, которыми папа иногда протирал стол. Тёплого молока, которое оставляло след на губах. Лёгкого пота — не резкого, не тяжёлого, а такого, каким пахнет тело после долгого дня, когда оно уже не напрягается. В груди у Су Аджуя лежала тяжесть, не боль и не страх, а именно тяжесть, как если бы ладонь легла между рёбер и мягко, но настойчиво толкала вперёд. Эта тяжесть не давала перевернуться на другой бок, не позволяла снова уснуть. Она говорила без слов: вставай. Он открыл глаза в темноте своей комнаты и сразу понял, что сон не закончился. Дом дышал ровно, привычно, как дышит всегда ночью, когда взрослые уверены, что ребёнок спит. Су Аджуй сел на постели, спустил ноги на пол и прислушался. — Папа? Слово вырвалось само, тихо, почти шёпотом, но воздух не ответил. Тяжесть в груди стала сильнее, и он встал, не надевая обуви, не накидывая на себя ничего лишнего, как будто знал, что это будет недолго. Он прошёл по коридору, стараясь не шуметь, хотя не мог бы сказать, от кого он прячется. Доски под ногами были прохладными, и это ощущение почему-то казалось правильным, почти нужным. Дверь в сад поддалась легко, будто её оставили приоткрытой специально для него. Снаружи дом остался за спиной тёплым жёлтым пятном, единственным местом, где был свет. Этот свет не тянул, не звал обратно. Впереди была чернота — густая, но не враждебная. Она просто ждала. На границе света и тьмы Су Аджуй увидел силуэт. Он стоял чуть в стороне от тропинки, не полностью освещённый и не полностью скрытый. Белый халат угадывался скорее по привычке, чем по цвету, плечи были опущены, голова наклонена так, как папа наклонял её, когда слушал его слишком серьёзные детские рассуждения. Движения были медленными, будто фигура шла сквозь воду. — Папа, ты куда? Су Аджуй сказал это уже громче, с лёгким раздражением, как говорят дети, когда взрослый вдруг нарушает привычный порядок. Силуэт не обернулся. Он просто двинулся дальше, в сторону леса, и от этого движения у Су Аджуя внутри всё сжалось и тут же расправилось: да, значит, надо идти следом. Он сошёл с досок на землю, и сырая почва сразу облепила ступни холодом. Земля была мягкой, податливой, и каждый шаг оставлял след. Он не смотрел под ноги, потому что знал эту дорогу, ходил по ней сотни раз — с папой, рядом с папой, чуть позади, когда папа шёл быстро. Тропинка уходила вглубь сада, а потом в лес, и на ней, как будто нарочно, лежали гладкие камни. Су Аджуй сразу узнал их. Такие камни папа любил подбирать у ручья, переворачивать в ладони, проверять, нет ли у них острых краёв. — Смотри, Аджуй-эр, этот совсем тёплый, — говорил он обычно. — Такой можно носить в кармане. Су Аджуй наклонился, поднял один из камней и сжал в ладони. Он был холоднее, чем ему показалось сначала, но всё равно знакомый. Не раздумывая, Су Аджуй сунул его в карман, туда, где уже были крошки и нитки, и выпрямился. Силуэт впереди был всё дальше, и он ускорил шаг. Лес принял его без звука. Деревья стояли близко, но не мешали, словно расступались ровно настолько, чтобы он мог пройти. В какой-то момент тропинка закончилась, и он оказался на поляне. Фигуры больше не было. Су Аджуй остановился и огляделся, чувствуя, как тяжесть в груди начинает превращаться во что-то другое — в холодный ком. В центре поляны стояло дерево, и под ним было что-то белое. Не движущееся. Не уходящее дальше. — Папа? — снова позвал он, и теперь в этом слове уже было не раздражение, а просьба. Его взгляд медленно поднимался вверх, будто не хотел спешить. Сначала он увидел ступни, странно висящие в воздухе, потом верёвку, натянутую слишком ровно, потом голову, склонённую набок так, как папа никогда не держал её при жизни. В этот момент его тело среагировало раньше, чем разум успел что-то понять. Ноги словно приросли к земле, колени стали мягкими, ватными, дыхание сбилось, превратилось в короткие, рваные вдохи. — Папа! — крикнул Су Аджуй, и этот крик вырвался из него резко, на грани плача, на грани боли. Лес не ответил. Туман, которого раньше не было, начал стелиться между деревьями, густеть, подниматься от земли. Он гасил звук, как толстая ткань, и слова Су Аджуя утонули в нём, не дойдя ни до кого. Деревья стояли неподвижно, как стены, и даже эхо не захотело повторить его голос. Су Аджуй сделал шаг вперёд, потом ещё один, но туман обнял его со всех сторон. На мгновение ему показалось, что кто-то стоит у него за спиной, что знакомые руки легли на плечи — тёплые, тяжёлые, как раньше, когда папа хотел его успокоить, но не умел говорить об этом словами. — Папа… — сказал он уже совсем тихо, почти шёпотом, не надеясь, что его услышат. Ощущение исчезло так же внезапно, как появилось. Туман сгустился у дерева, словно стягивался к нему, забирая с собой тепло, звук, даже запах. Су Аджуй остался один — маленькая фигура на краю поляны, под большим чёрным силуэтом дерева, которое теперь казалось выше и страшнее всех остальных. Он больше не двигался. Он стоял, прижимая руку к карману, где лежал камень, и смотрел вверх. В голове у него не было мыслей, только одно простое, тяжёлое знание, которое укладывалось без слов: папа ушёл туда и перестал отвечать. Лес молчал. Дом, оставшийся где-то за спиной, был слишком далеко, чтобы напомнить о себе. Для Су Аджуя в этот момент мир сузился до поляны, дерева и белого пятна, и всё, что было раньше, словно исчезло вместе с тем, кто всегда стоял между ним и темнотой.