Исключение

— Пойдём, хочу кое-что показать тебе. Коридор тянется вглубь дома, куда Мэтью ещё не заходил. Тедди идёт впереди: его походка, как всегда, собранная и спокойная, целенаправленная. Мэтью в профессиональной привычке скользит взглядом по стенам, отмечая приглушённые красные точки камер в углах. Одна. Две. Угол обзора достаточный. Слепые пятна едва ли можно отыскать. Охранник на повороте слева, ещё один — дальше, у лестницы. Расположение стандартное, не очень плотное. Любое вторжение здесь фиксируется. Это не паранойя Тедди, а его рутина. Его мир. — Сюда, — говорит он, придерживая дверь. Она открывается в комнату, залитую косыми полосами уходящего солнца. Окна выходят на запад, и свет окрашивает всё в тёплый янтарь. Мэтью осторожно переступает порог. Мольберты. Их несколько, расставлены как попало. К стенам прислонены холсты, некоторые стоят стопками. В воздухе висит запах старой краски и масла. Мэтью подходит к ближайшему мольберту. На холсте — море. Или небо. Или, возможно, зелёная, почти чёрная стена амазонской сельвы, поглощающая свет. Трудно понять, потому что мазки грубые, почти яростные. Краска положена так густо, что образует рельеф, гребни и впадины. Синий переходит в насыщенный индиго, кое-где прорывается багровый — как отблеск заката на багровых скалах Каньо-Кристалес. Как будто кто-то пытался не нарисовать шторм, а выцарапать его изнутри, вместе с духотой предгрозового воздуха. — Большинство не закончены, — говорит Тедди у него за спиной. Он кивает на соседний холст. Там краска наложена слоями, тяжело, будто её вдавливали шпателем. Мэтью медленно обходит комнату. На картинах нет людей. Только стихии: вода, огонь, клубящиеся тучи. И везде эта странная, необузданная энергия — то в грубых мазках, то в плотных, почти скульптурных наслоениях. Это не искусство для галерей. Техника хромает, перспектива плавает, цвета иногда кричат друг на друга. Но в этом есть что-то неистово живое, там, спрятанное под слоями краски. — Думаешь, ерунда? Лицо Тедди остаётся серьезным. Мэтью поворачивается к нему. — Нет, — говорит он. — Вовсе нет. Тедди не отвечает. Лишь брови едва заметно сдвигаются. Мэтью снова обводит взглядом комнату, будто сверяясь с тем, что видит. — Я учился разбираться в живописи. Видел много подделок. — Его голос становится тише. — Подделать можно технику. Можно подделать стиль. Но нельзя подделать… вот это. Он кидает короткий взгляд на ближайший холст с рваными мазками. А потом смотрит прямо на Тедди. Что-то меняется в лице напротив. Не та скрывающая усмешка, что Тедди надевает для мира. Другая. Она трогает сначала глаза, потом медленно, будто нехотя, касается губ. Почти что тёплая. И Мэтью понимает, что видит что-то, что Тедди не показывает никому. И речь вовсе не о незаконченных картинах. Первым отводит взгляд Тедди. — В монастыре не одобряли, — говорит он, подходя к холсту. Мэтью молчит. Тедди говорит всё так же бесстрастно, без жалости к себе. — Там не любили это. Говорили — руки нужны для молитвы и работы. — Тедди издает короткий смешок. — Я прятал карандаши под матрасом. Рисовал ночью, при лунном свете. Мэтью слушает и видит: мальчик в холодной келье, сгорбленный над клочком бумаги. Страх, что поймают. И всё равно — эта нужда вывести наружу то, для чего нет слов. Тедди замолкает. Смотрит сквозь холст, будто видит там что-то ещё. Джонатан не знает, зачем Тедди это рассказал. Не наёмнику, не деловому партнёру по бизнесу. Ему. Незнакомцу, которому едва ли доверяет в самом деле хотя бы на йоту. Человеку, которого знает несколько дней. Или, может быть, именно поэтому. Джонатан смотрит на него — и перед ним не Тедди. Его взору предстаёт лишь Эдуардо. Мальчик, чья кровать была озарена солнцем Момпосины, что жжёт ладони вод Магдалены. Чья плоть и сердце рождены из зноя полдня, плавящего крылья колибри, а душа соткана из влажной, непроглядной английской мглы — самой тёмной, какая только блуждает на этой Земле, поглощая очертания башен и души прошлого. Мальчик, что бодрствует в ночи, заучивая чужие слова на чужом языке — всё ради одного дня. Ради одной короткой встречи. Мэтью видит, как тот бежит, весь — полёт и сияние, навстречу отцу. Воплощение невинности, выросшее без родительского тепла в холодных стенах церковного приюта. И вот он — в долгожданных объятиях человека, которого любит всем своим рвущимся вперёд сердцем. Человека, чьи редкие визиты были для сына светом, а для остального мира — вестником крови и пепла. Человека, чья тень на пороге колумбийской обители становилась всё короче, пока не исчезла вовсе, оставив после себя лишь пустоту и невыученный урок: любовь — это боль, которая приходит извне и уходит, не спрашивая. Знает ли Тедди, каким человеком был его отец? Гордился бы тем, что ступает по тем же тёмным тропам, пусть и пытаясь обойти самые острые камни? Мэтью не знает ответа. Но ему странно горячо, совершенно нерационально хочется вырвать этого мальчика наружу. Показать, что не всегда нужно бороться и смотреть в оба. Хотя бы на одну ночь — скудную, сотканную из искусной лжи и горячей, рискованной искренности. На одну ночь под светом тропической луны, жаждущей пролиться правдой. Мэтью движется бесшумно. Годы тренировок давно растворили звук в его шагах. Тедди не успевает среагировать, когда руки Мэтью скользят вокруг его талии сзади — мягко, плавно, как тень, ложащаяся на траву. В этом движении нет угрозы. Её там быть не должно. — Что ты делаешь, Мэтью? Тедди спрашивает это ровным голосом, отдалённо доверительным — в этом тоже нет угрозы. Но Мэтью чувствует, что тело в его руках не расслабленно. Но и не напряженно. Просто замерзло. Тедди всегда настороже. Достаточно одного резкого, ловкого движения, и всё изменится. Мэтью молчит. Тедди медленно поворачивается в его руках. Тёмные глаза изучают лицо Мэтью с тем же спокойным, блуждающим любопытством. Так смотрит ягуар, затаившийся в сумраке листвы, на огненную танагру в ветвях. Взгляд не восхищается красотой, а скорее взвешивает, вычисляет, оставляя за собой право мгновенно превратить близкую красоту в добычу. Мэтью не отвечает. Он обходит Тедди, всё так же не отпуская, руками слегка скользя по бокам, и мягко, но уверенно ведёт к двери. К комнате Тедди. К постели. Тедди позволяет себя вести. Это удивляет Джонатана — и не удивляет. Тедди любопытен от своей природы. Тедди хотел бы знать, что будет дальше. И — может быть — Тедди хочет этого так же, как хочет этого и Мэтью. Комната Тедди встречает их полумраком. Книжная полка до потолка, запах сандала и чего-то древесного. Широкая кровать, застеленная тёмным бельём. Мэтью опускает Тедди на постель. Тот садится, глядя снизу-вверх всё с тем же настороженным любопытством. Мэтью наклоняется. Губы касаются шеи Тедди, там, где пульс бьётся под сильной загорелой кожей. Поцелуй выходит мягким, почти невесомым. Потом ещё один, чуть выше, губы переходят к линии челюсти. — Как давно, — шепчет Мэтью между касаниями, — ты позволял кому-то другому взять контроль? — Пальцы находят верхнюю пуговицу чужой рубашки. Расстегивают. Тедди смеётся — бархатным низким звуком, в котором звучит лёгкое, беззлобное предупреждение. — Не думай, что можешь устанавливать свои правила. Мэтью не останавливается. Вторая пуговица. Третья. Губами переходит к открывшейся ключице и… …внезапно мир переворачивается. Движение быстрое, слишком быстрое, чтобы среагировать. Хватка на плечах, рывок, короткая вспышка боли от удара спиной о матрас. И вот уже Тедди над ним — руки по обе стороны от головы Мэтью, тело прижимает к постели, призрак дыхания, тёплого и ровного, касается кожи Мэтью. Он ожидал чего-то подобного, но дыхание всё равно сбивается. Тедди смотрит высоко сверху вниз. В его взгляде нет никакой ярости, никакой угрозы в привычном её понимании. Только спокойная, смертоносная ясность — так смотрит тигр, который пока не решил, добыча ты или что-то иное. — Нет, Мэтью. Голос ровный, окончательный, не терпящий возражений. Мэтью понимает, что Тедди не из тех, кто отдаёт власть — ни в каком её виде. Не потому что не хочет. Потому что не может. Вся его жизнь — стены приюта, отчуждение отца, выгрызенные собственными зубами деньги и влияние — учила одному: ослабь хватку, и всё тотчас рухнет. Контроль или смерть. Третьего не дано. Но Джонатан знает и другое. Вернее, думает, что мог бы узнать. Дать то, чего Тедди так сильно желает в глубине сердца. Под всеми этими слоями — уверенностью, властью, опасностью — прячется мальчик со слишком чистым безгрешным сердцем. Мальчик, который рисовал при луне, пробивающейся сквозь монастырское окно. Мальчик, который так и не научился доверять. Мальчик, так жаждущий любви, но в конечном счёте брошенный всеми и оставшийся один в слишком жестоком мире, дающем тебе один выбор: сдаться его несправедливости и жестокости или — стать жестоким самому. Именно этого мальчика и видит Мэтью. Каким был бы Эдуардо сейчас, пойди всё иначе много лет назад? Мэтью поднимает руку. Медленно, чтобы Тедди видел каждое движение. Ладонь ложится на его щёку. Кожа под пальцами тёплая, чуть шершавая от вечерней щетины. — Разве ты мне не доверяешь? — голос Мэтью тихий, почти беззвучный в напряжённой тишине комнаты. Тедди не отстраняется. Он долго, изучающе смотрит в глаза Мэтью, будто думает, что может прочесть какую-то правду на дне зрачков. Затем медленно поворачивает голову. Его губы прикасаются к ладони Мэтью. Поцелуй не нежный и не страстный. Он ложится прямо в центр ладони, туда, где линии судьбы сплетаются в неразрывный узел. — Я никогда никому не доверяю полностью, — слова, тёплые и влажные, впитываются в кожу. — Иначе это плохо кончается. Для всех. Мэтью понимающе фыркает — короткий, беззвучный выдох. Уголок рта Тедди дёргается в ответ тенью улыбки. — А для меня, — спрашивает Мэтью, и в его голосе теперь звучит не вызов, а тихое предложение, — нельзя сделать исключение? Тедди медленно качает головой. Мэтью смотрит на него. Смотрит в эти тёмные глаза, в которых сейчас нет ни расчётливого бизнесмена, ни настороженного хищника. Только человек. Только Тедди. — Пожалуйста, — шепчет Мэтью. — Позволь мне показать. Тедди не сдвигается. Что-то дрогает в его лице, почти невидимо для человеческого глаза — там, где он прячет всё то, что не должна увидеть ни одна живая душа, но что каким-то образом позволил увидеть Метью. Тедди ненадолго опускает взгляд. И тихо кивает. Поднимает глаза снова. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Тедди всё ещё нависает над ним, но что-то изменяется. Нет, хищник никуда не девается, он лишь отступает на шаг, обратно в тень. Теперь он снова наблюдает. Добровольно позволяя жертве решить, что будет дальше. Мэтью поднимает руки. Ладони ложатся на плечи Тедди — осторожно, как трогают что-то хрупкое. И так же осторожно, бережно, он переворачивает его на спину. Тедди позволяет. Теперь он лежит на тёмных простынях, и Мэтью видит, что настороженность всё ещё там. Она застыла в силе плеч, в том, как взгляд готов продолжать отслеживать каждое движение — инстинкт, вбитый в плоть годами жизни на краю, привычка, которую не вытравишь, точно не за одну ночь. Но ему, Мэтью, нужно другое. Мэтью наклоняется и целует. Не так, как целовал его Тедди — без власти, без завоевания. Мягко. Губы едва касаются, лишь намечая контур, язык дразнит, скользя по границе нижней губы, но не вторгаясь. Он отстраняется, давая родиться сомнению, желанию, — и возвращается, снова и снова, пока Тедди не отвечает, инстинктивно не тянется навстречу. Пальцы Мэтью находят оставшиеся пуговицы рубашки — тонкой хлопчатобумажной гуаяберы цвета выгоревшего хаки, пахнущей дорогим одеколоном. Расстёгивают медленно, одну за другой. Ткань распахивается, обнажая грудь. Загар, положенный колумбийским солнцем, тёмные штрихи волос, плоский живот, где каждый мускул очерчен, как резцом — тело, выкованное дисциплиной и скрытой агрессией на мир. Тедди почти не замечает, как лишился рубашки. Или — что вероятнее — позволяет этому случиться, позволяет не заметить. Как позволяет сегодня Мэтью все остальное. Мэтью спускается губами к ключицам. Проводит языком по впадине между ними, чувствуя, как под тёмной кожей скачет дикий пульс. Целует грудь — там, где сердце бьётся совсем близко к поверхности. Прикусывает — легко, не всерьёз — и улавливает, как дыхание Тедди едва ли спотыкается и сразу замирает. Ниже. Губы скользят по рёбрам, по животу, где пресс напрягается, становясь твёрдым под прикосновением. Ладони Мэтью гладят бока — медленными, гипнотическими пассами, от талии к рёбрам и обратно, смывая слой за слоем привычный контроль. Тедди тихо, сдавленно смеётся — уже не с вызовом, с каким-то почти облегчением, с признанием поражения, которое пахнет победой. Он начинает тонуть в этом, они оба, и оба это знают. Мэтью добирается до пояса брюк и останавливается. Поднимает взгляд. Тедди смотрит на него — полуприкрытые веки, губы, слегка приоткрытые от уже нарушенного дыхания. Он знает, чего хочет Мэтью. И знает, что Мэтью намерен сделать это хорошо, до конца. Вернуть полученное. Стребовать долг с такой жестокой, такой щедрой нежностью. Ладонь Тедди опускается на его голову. Пальцы зарываются в короткие волосы Мэтью — не направляя, просто касаясь. Поощряя. Мэтью расстёгивает ремень — пальцы чуть дрожат, и он не может понять, от возбуждения или от чего-то ещё. Тедди молча приподнимает бёдра, помогая стянуть с себя брюки. Ткань сползает вниз, и Мэтью сбрасывает её в сторону. Он чувственно целует внутреннюю поверхность бедра — там, где кожа особенно тонкая, нежная, хранящая память о каждом ударе. Смещает взгляд из-под ресниц и замечает, что Тедди уже возбуждён, твёрдый изгиб члена отчётливо проступает под тёмной тканью боксеров. Но ему нужно довести его до края. До той самой пропасти, где нет ни власти, ни контроля, лишь чистая потребность. Поэтому Мэтью не торопится. Он снова целует бедро — медленно, тягуче — и поднимается губами выше. Его дыхание опаляет кожу, и он чувствует, как мускулы под ней отзываются. Губы достигают края ткани боксеров. И Мэтью не снимает их — вместо этого он прижимается ртом к плотному хлопку, чувствуя под ним твёрдый жар, вдыхая его сокровенный, мускусный запах. Сверху доносится сорванный вздох. Это ни разу не просьба. Не мольба тем более. Не от Тедди, не с его гордостью и контролем. Не от этого человека. Но Мэтью слышит в этом всё. Мэтью самодовольно усмехается, и его усмешка вибрирует сквозь ткань. И тогда, мучительно медленно, он стягивает боксеры вниз, освобождая его. Тедди не поднимает головы. Он лежит, глядя с подушки — его тёмные, почти чёрные глаза стали бездонными, зрачки расширились, поглощая радужку. Спокойствие ещё держится на истончённой нити. Он ждёт. Он нуждается. Именно это и было нужно Мэтью. Он начинает с лёгкой, почти неуверенной ласки. Пальцы обхватывают основание — тёплое, тяжёлое, отдающее пульсацией в ладонь. Он проводит рукой вверх, собирая выступившую каплю влаги, смазывая, изучая реакцию. Потом наклоняется и касается языком головки — осторожно, вопросительно, словно пробуя запретный плод. Джонатан никогда не делал этого раньше. Но он знает механику. Знает анатомию так же хорошо, как расположение рёбер у противника. Знает, как читать человеческое тело, как слушать его содрогания и вздохи, перед последним ликом Смерти или на пике величайшего блаженства. И Мэтью — прирождённый ученик. Губы смыкаются вокруг Тедди. Солёный, тёплый вкус на языке, пульсация, отдающая в нёбо. Мэтью медленно, не до конца, принимает его в рот и начинает двигаться — неуверенно, ища ритм в темноте собственного незнания. Пальцы в его волосах сжимаются — не больно, но ощутимо. Затягивают его чуть глубже, задавая новый ритм. Мэтью послушно следует, ускоряясь, подчиняясь этому молчаливому давлению. И он благодарен за это немое руководство, за то, что его ведут. Немного быстрее. Глубже. Да, вот так. Звуки, которые издаёт Тедди, почти не слышны — это лишь сбитый, прерывистый ритм дыхания и низкий выдох с губ. Но Мэтью чувствует его натяжение всем телом: в жилах бедер, в бешеном биении сердца на языке. Чувствует, как близко тот к краю. И тогда, не прекращая своего дела, он слышит одно лишь: — Мэтью. И Джонатан срывается. Его собственная нужда, нетерпение, желание поглотить этот момент целиком, завладеть им — всё это заставляет его двигаться быстрее, глубже, без прежней осторожности. Горло судорожно сжимается, глаза заливаются влагой, он просто спешит — спешит довести, спешит взять, спешит стереть ту последнюю грань контроля, что ещё остаётся у Тедди. Но эта поспешность груба, она сбивает ритм, и, прежде чем он успевает, сильные руки подхватывают его, отрывают от тела и переворачивают мир с ног на голову, возвращая контроль туда, откуда он ненадолго ушёл. Спина врезается в матрас. Потолок плывёт. Тедди нависает над ним — растрёпанный, с алым отливом на скулах, с глазами, в которых бушует дикий необузданный огонь. На краю, на самом обрыве, но всё ещё в контроле. Всегда в контроле. Его движения резкие, экономичные. Он расстёгивает брюки Мэтью, сдирает их вместе с бельём одним нетерпеливым движением. И затем — наконец-то — их тела сливаются. Его рука обхватывает их обоих, сжимая в один горячий, пульсирующий узел, и начинает двигаться. Мэтью тут же задыхается от этого чувства — жара чужой плоти, прижатой к его собственной, влажного трения, нарастающего давления. Он накрывает руку Тедди своей ладонью, неаккуратно сплетает пальцы, подталкивая, убыстряя ритм. Тянется губами к его шее, прикладываясь к тому месту, где яростная дробь пульса острым потом отдаётся прямо в зубы. Чувствует тяжелое горячее дыхание Тедди на своём плече, чувствует, как всё тело над ним наливается тяжестью и напряжением, становится как одна стальная пружина. Тедди кончает первым. Почти беззвучно. Только хриплый, сдавленный звук, и всё тело Тедди содрогается один раз — короткое, мощное напряжение. Мышцы живота резко поджимаются, каменеют под его ладонью. Затем — короткий, отрывистый звук, вырванный где-то из глубины груди, скорее похожий на хриплый долгий выдох, чем на стон. И Мэтью чувствует между ними горячий, влажный толчок, а потом ещё один, и ещё — отрывистые, почти яростные импульсы, после которых тело под ним обмякает, тяжёлое и разряженное. А потом, прежде чем Мэтью успевает опомниться, рука Тедди сдвигается, сжимается на нём, движения становятся точными, грубыми, лаская рвано, горячо, в новом безжалостном ритме — и он доводит одного Мэтью до конца, до того самого обрыва, с которого только что сорвался сам. Оргазм накрывает Мэтью с головой — ослепительный, карающий волной жара. Мэтью выгибается под ним, пачкая их обоих, и сквозь белый шум в ушах видит лицо над собой, не может закрыть глаз. Тёмные глаза не отрываются от него, впитывая, поглощая каждую секунду его потери контроля. Только насладившись этим зрелищем, Тедди позволяет себе рухнуть на простыни рядом. Они лежат — липкие, разбитые, слишком чужие и невероятно близкие. Воздух постепенно остывает. Сердца с трудом возвращаются к своему обычному ритму. Тедди поворачивает голову. Мэтью делает то же самое. Голос Тедди звучит немного хрипло, но без каких-либо интонаций: — Ты делал это раньше? С кем-то другим? Мэтью понимает, о чём он. О губах, о коленях на полу, преклоненных не в молитве. И понимает, что Тедди спрашивает из любопытства. Ему просто хочется знать. Других причин нет и быть не может. Конечно же не может. Мэтью качает головой. По крайней мере что-то честное для Джонатана. Тедди не отвечает. Он лишь на мгновение опускает взгляд, будто сверяясь с какими-то мыслями. Потом поднимает глаза, протягивает руку, обхватывает затылок Мэтью и притягивает к себе. Поцелуй выходит медленным, без намёка на прежний голод. Только теплота, мягкость губ и солоноватый привкус кожи. Потом он отпускает его, откидывается на подушку. В полумраке его рука нащупывает на прикроватной тумбе полупустую пачку Pielroja и зажигалку. Металлический щелчок разрезает тишину.

***

Ночь опускается на дом, и где-то за окном в черноте перекликаются цикады. Тедди спит, почти прислонившись к груди Мэтью, лицом к его плечу. Во сне он кажется моложе своих зрелых лет. Но не уязвимее. Мэтью не спит. Джонатан не спит тоже. Он лежит, вглядываясь в потолок, и думает о том, что Мэтью сегодня выиграл. Получил ещё один ключ, ещё один повод для условного доверия. Ещё один кирпичик, аккуратно вынутый из стены. Операция продвигается. Но для Джонатана… Для Джонатана всё это пахнет слишком настоящим. Рваными краями чужой памяти. Привкусом соли на коже. Податливостью чужих суровых губ. И тем, как его имя — пусть и одно из, как все они — снова прозвучало в темноте. Он всегда теряется в собственной лжи. Тедди Дос Сантос спит у него в руках — сын самого ужасного человека в мире. Преступник, который никому не доверяет, но сегодня сделал исключение. Юноша и мальчик, научившийся прятаться за властью и уверенностью и создавший себя сам, — и он позволил себе доверять Мэтью. Или сделал вид, что позволил. Джонатан знает, что должен думать об этом. Анализировать. Планировать следующий шаг. Но он слишком устал. Он не спал годами. А Тедди слишком тёплый под его рукой. А колумбийская ночь слишком тихая. Сон утаскивает в свою глубину. У них нет названия. И не может быть будущего.