Боль, которую я полюбил...

Проснулся Пик не сразу. Сознание пробивалось к нему сквозь густой, липкий бульон небытия, как утопающий на дне смоляного озера. Первым пришло ощущение — тупая, раскатистая боль, пульсирующая в висках и у основания черепа. Казалось, кто-то использовал его голову как наковальню, усердно и с удовольствием отбивая молотом каждый квадратный сантиметр. Он лежал на спине, уставившись в потолок, затянутый паутиной, и ждал, когда мир сложится в хоть сколько-нибудь узнаваемую картину. Потом пришли воспоминания. Они врылись в мозг, острые и безжалостные, каждая — отточенный нож унижения. Яркая вспышка магии. Невидимая стена, холодная и абсолютная, о которую разбилась вся его ярость. Его собственные мышцы, предательски застывшие по чужой воле. И голос — сладкий, как сироп, и ядовитый, как цикута. «Нехорошо». Приказ. И его тело, этот жалкий кусок плоти и костей, послушно выполнивший его. Ярость закипела в жилах, горячая и знакомая. Он вцепился пальцами в грязный пол, и когти прочертили в дереве борозды. Он хотел рычать, крушить, ломать. Но на сей раз к ярости примешалось нечто новое, куда более опасное — леденящий душу, тошнотворный страх. С кулаками, ножами, даже с вампирской скоростью он знал, как бороться. Но это… это колдовство, эта абсолютная власть над его волей, над самим пространством вокруг — против этого у него не было ни щита, ни меча. Это был тупик. Это была клетка. «Хорошо, — прошипел он, поднимаясь на ноги. Голова закружилась, мир поплыл. Он подошел к осколку зеркала, валявшемуся в углу, и посмотрел на своё бледное, осунувшееся отражение. В глазах стоял не просто гнев, а животный ужас, прикрытый бравадой. — Хорошо, крашеный урод. Ты силён. Я это признаю. Но пойми одну вещь…» Он ткнул себя пальцем в грудь, чувствуя, как под кожей бьются два чужих сердца. «…я — не человек. И играю я не по твоим правилам». Он никогда намеренно не выпускал обе свои сущности одновременно. Это было табу, главный запрет, инстинктивный и непреложный. Его демоническая природа, грубая, разрушительная, рвущаяся к хаосу, и вампирская наследственность, холодная, хищная, жаждущая крови и тишины, — они были как два голодных, свирепых зверя, намертво запертых в одной тесной клетке. Их союз был шатким перемирием, хрупким балансом, который он поддерживал годами. Намеренно развязать эту войну внутри себя было сродни самоубийству. Актом отчаяния, за которым следовала лишь мучительная смерть или безумие. Но выбора не было. Силы в одиночку были недостаточны. Нужно было все. Ценой чего бы то ни стало. Пик закрыл глаза, отсекая внешний мир — пыльную лачугу, утренний свет, пробивавшийся сквозь щели, давящее ощущение присутствия того, другого, за стеной. Он погрузился в себя, в тот кромешный ад, что он называл своей душой. Сначала он нашел демона. Ту тёмную, горячую, как расплавленное железо, точку у основания рожек. Она отозвалась сразу, ядовитым жаром, который помчался по жилам, выжигая всё на своём пути. Кость рожек загудела, затвердела, покрылась паутиной багровых, светящихся изнутри трещин. Белки глаз залились алым, зрачки сузились в щелочки. Мускулы налились силой, грубый и необузданной. Половина дела сделана. Демон проснулся. «Теперь… другая. Приди». Он обратился к вампиру. К той части себя, что пряталась в тенях, что жаждала тепла крови, что была воплощением безмолвной скорости и безжалостной точности. Он искал её в глубине, в холоде, что всегда жил у него в груди. И в этот миг начался ад. Не слияние, не синергия, а хаос. Абсолютный и беспощадный. Демон рвался наружу, чтобы сломать, разорвать, испепелить. Его инстинкт — это удар тараном, всесокрушающая грубая сила. Вампир же отшатнулся от этой ярости, требуя скорости, тишины, мгновенного броска и точного укуса в яремную вену. Две сущности, вместо того чтобы объединиться против общего врага, вцепились друг другу в глотку прямо внутри него. Пик рухнул на колени, и пол содрогнулся от удара. Он схватился за голову, впиваясь когтями в кожу, пытаясь физически разорвать череп и выпустить наружу бушующую там бурю. Из его горла вырвался хриплый, нечеловеческий стон, в котором смешались рык и предсмертный хрип. Его тело стало полем боя, на котором не было ни победителей, ни побежденных, лишь тотальное разрушение. Мышцы неестественно вздувались и перекатывались под кожей, то демонически мощные и бугристые, то вампирски жилистые и упругие. Кожа то бледнела до мертвенной синевы, то заливалась багровым румянцем ярости. Клыки, пытаясь прорезаться, полезли из дёсен кривые, будто недоделанные, один длиннее другого. Его левый глаз пылал адским красным светом, а правый затянула чёрная, мёртвая, словно у трупа, плёнка. Он попытался встать, оттолкнуться от пола, но его конечности жили своей жизнью: одна нога дёргалась с вампирской резкостью и стремительностью, а другая, тяжелая, как каменный блок, с демонической силой вдавила половицу, расколов её. «Д-двигайся! К чёрту… двигайся!» — просипел он, слюна брызгала из искаженного рта. Он пытался заставить тело ползти, уползти прочь от этого унижения, спрятаться в темноте. Но вместо этого его конечности беспомощно забились в конвульсиях, и он, как мешок с костями, повалился на бок, безвольный и разбитый, лишь судорожно дёргаясь в пыли. В этот самый момент, словно по жестокой иронии судьбы, дверь в лачугу с тихим скрипотцом отворилась. На пороге, залитый утренним светом, стоял Джокер. Картина была до невозможности мирной и оттого ещё более издевательской. В одной руке он держал две дымящиеся кружки, от которых тянул соблазнительный аромат дорогого кофе. В другой — бумажный пакет, из которого выглядывал румяный круассан. Он выглядел свежим, выспавшимся и чертовски довольным, как кот, слизавший сливки. – Доброе утро, сосед! — начал он своим мелодичным, насмешливым голосом. — Я подумал, что вчерашний вечер закончился несколько… нецивилизованно. Решил исправиться. Мир же… — Его взгляд, скользнув по комнате, упал на конвульсирующее тело на полу. Бровь Джокера изящно поползла вверх. — Ого. У тебя там, я смотрю, не просто утро добрым не стало, а целая междоусобица развернулась. — Он сделал шаг внутрь, с профессиональным, почти клиническим интересом изучая Пика. — Рожки — агрессивно, первобытно. Прямо дышит архаичным хаосом. А клыки… — он прищурился, — …недоразвитые. Слабенькие. Комплексуешь, что ли? Недо-вампир, недодемон? Пик попытался зарычать, бросить в него весь свой яд, всю ненависть. Но всё, что у него вышло — это беспомощный, пузырящийся хрип, и сгусток слюны, окрашенный кровью, скатился по его подбородку. – Да ты не парься, — Джокер махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Он с лёгкостью прошел через комнату, словно не замечая разбросанных повсюду обломков и мусора, и поставил кружки на единственный относительно целый ящик. Затем достал круассан. Запах свежей выпечки и масла показался Пику самым изощрённым оскорблением. — У 90% подростков в твоём… ну, в твоём биологическом и метафизическом возрасте проблемы с самоидентификацией. Это нормально. Ищешь себя. Я, кстати, мирно. Как белый голубь. Кофе — арабика, с капелькой кардамона. Выпечка — только что из лучшей пекарни в округе. Не то чтобы здесь был выбор, но всё равно приятно. Он присел на корточки, став на один уровень с дергающимся Пиком. Его лицо было невозмутимо, лишь в уголках губ играла усмешка. Он протянул круассан к самому лицу Пика, почти касаясь его губами хрустящей корочкой. – Ну же, откуси. Не упрямься. Углеводы, говорят, отлично помогают при стрессе. Повышают уровень серотонина. Хотя, — он оглядел Пика с ног до головы, — с твоей-то биохимией не уверен, что это сработает. Но попробовать стоит, а? Пик, обезумев от ярости, от этого тотального унижения, с последних сил дёрнулся вперёд. Идея была проста — укусить эту долговязую, ухмыляющуюся тварь. Впиться клыками в его холёную руку, пусть даже они кривые и недоразвитые, пусть даже это будет его последним поступком в жизни. Но тело его не слушалось. Всё, чего он добился — это нелепый, жалкий тычок лицом в тёплое, душистое тесто. Круассан откатился в сторону. Джокер рассмеялся. Это был не злой смех, а скорее радостный, искренний, как у человека, наблюдающего за забавным щенком. – Ну и нравок! Прямо как у котёнка, который пытается казаться большим тигром. Знаешь, это даже мило. В своём роде. Он оставил круассан на полу рядом, словно оставляя подачку бездомному зверю, и вдруг щёлкнул пальцами. Звук был негромким, но в воздухе что-то дрогнуло, сжалось, стало густым и вязким. Невидимая сила, грубая и неумолимая, как стальные клещи, схватила Пика. Она не просто подняла его — она проникла в каждую мышцу, в каждый сустав, зафиксировав его в полусидячем положении. Его всё ещё дёргающееся, непослушное тело повисло в воздухе, безвольная марионетка. Эта сила потащила его через комнату, к дальней стене, где в беспорядке, как свидетельство его прошлых неудачных попыток что-то исправить, валялись старые, покрытые мхом и потрескавшиеся могильные плиты. – Ладно, шутки шутками, а по делу надо говорить, — голос Джокера стал тише, но в нём зазвенела сталь, холодная и острая. Вся его предыдущая игривость испарилась, уступив место спокойной, почти скучающей уверенности. — Ты очень смешной, когда бесишься и бессильно рычишь. Зрелище, прямо скажем, занимательное. Но мне уже порядком надоело, что ты кидаешься на меня, как бешеная белка, каждый раз, когда я вхожу в дверь. Это дурной тон. Нецивилизованно. Пора остепениться. Магия, послушная его воле, резко швырнула Пика на самую большую и плоскую плиту. Это был массивный, шершавый кусок тёмного гранита, холод которого просочился сквозь одежду мгновенно, леденя кожу. На плите можно было с трудом разобрать полустёртые буквы и цифры — чьё-то имя, чьи-то даты. Теперь это было его ложе. Его алтарь. Прежде чем он смог хоть как-то среагировать, осознать происходящее, те же невидимые путы снова сомкнулись на его запястьях и лодыжках. С неумолимой, механической силой его раскинутые руки и ноги были прижаты к углам плиты, растянув тело в позе, отдалённо напоминающей распятие. Он оказался прикован. Распят на собственном, подобранном на свалке истории, могильном камне. – Вот. Так-то лучше. Теперь ты никуда не денуешься, — Джокер неспешной, грациозной походкой подошёл и встал над ним, заслонив собой свет из дверной проёма. Его тень накрыла Пика целиком, поглотив в своей прохладе. Внутри Пика завыли обе его сущности — демон от бессилия, что не может разорвать эти оковы, вампир от ужаса перед этой открытой, беззащитной позой. – И мы можем, наконец, спокойно поговорить. Без лишних эмоций. Как два взрослых… существа. О твоём будущем. О том, почему ты, в конечном счёте, будешь делать то, что я скажу. И почему это — лучший из возможных для тебя исходов. Пик забился, напрягая все свои смешанные, раздираемые внутренней враждой силы. Мускулы налились кровью, рожки засветились тусклым алым светом, клыки болезненно уперлись в нижнюю губу. Но магические оковы даже не дрогнули. Они были прочнее титана. Он был прикован. Беспомощен. Абсолютно. И от этого осознания его двойная, раздвоенная сущность взвыла внутри него в очередной, тщетной и исступлённой вспышке ярости. Это был крик загнанного в угол зверя, который знает, что его участь предрешена. А Джокер смотрел сверху вниз, скрестив руки на груди. В его голубых, кошачьих зрачках плясали весёлые, бездонные огоньки. Он смотрел на эту агонию, на эту борьбу, на это падение. И его тонкие губы растянулись в едва заметной, но оттого не менее страшной улыбке. Он был скульптором, только что нашедшим идеальный кусок мрамора. И его работа, его самое увлекательное веселье, только начиналось.