Боль, которую я полюбил...

Холод гранитной стены часовни был безжалостным и конкретным, он проникал сквозь тонкую хлопковую ткань его чёрной кофты, впитывая в себя скудное телесное тепло, которое ещё оставалось в его истощённом теле. Пик прижался спиной к шершавой, неровной поверхности, пытаясь вжаться в камень, раствориться в нём, исчезнуть. Он зажмурил глаза так сильно, что перед веками заплясали разноцветные искры, пытаясь силой воли отключить сознание, сбежать в ту самую глухую, немую крепость внутри собственного разума, куда не долетали бы звуки и ощущения. Но его тело, предательское и отзывчивое на боль и унижение, отказывалось подчиняться этой команде. Оно помнило всё с фотографической, тактильной точностью. Каждый стыдный, предательский стон, сорвавшийся с его губ в прошлый раз, каждый жёсткий, властный захват его бёдер пальцами Джокера, каждую секунду леденящего душу унижения на мраморной плите чужой могилы, холод которой прожигал кожу. И теперь, когда знакомые невидимые магические путы снова материализовались из ничего, с лёгким шипящим звуком рассекая воздух, чтобы сомкнуться вокруг его тонких запястий, прижимая их к стене с силой, не оставляющей надежды, его тело отозвалось на это предательской, мелкой дрожью. Мускулы напряглись, сухожилия натянулись, но это была не готовность к сопротивлению, а спазм заранее признавшего поражение организма. Оно уже сдалось, оно уже знало, что его ждёт, и эта память, вшитая в кожу и нервные окончания, была сильнее воли. – Тише, тише, котёнок, – голос Джокера прозвучал прямо у его уха, низкий, бархатный, без единой нотки напряжения. Он стоял так близко, что Пик чувствовал не только его дыхание, тёплое и влажное, на своей шее, но и тепло, исходящее от всего его тела, и слабый, едва уловимый аромат дорогого табака, кожи и чего-то ещё, металлического и опасного – запах магии. Длинные, ловкие пальцы в чёрных перчатках скользнули к его поясу, металлическая пряжка с тихим щелчком расстегнулась. Затем те же пальцы принялись за пуговицы на его штанах. Движения были неторопливыми, почти ритуальными, лишёнными суеты. – Сегодня будет... иначе. Я обещаю. Пик инстинктивно дёрнулся, попытался вырвать запястья из невидимых оков, но магия была прочнее любой стали. Всё, что он мог – это беспомощно дёргать руками, слушая, как грубая ткань его штанов с тихим шуршанием сползает вниз по его бёдрам, обнажая кожу холодному, затхлому воздуху часовни. Стыд поднялся внутри него горячей, густой волной, жгучей лавой разливаясь по венам. Он горел изнутри, этот стыд, жарче любого костра. Он был обнажён перед этим безумцем не только физически – лишённый защиты одежды, но и морально, духовно – все его жалкие попытки сохранить достоинство, все его внутренние молитвы и проклятия оказались смешны и несостоятельны перед простой, грубой силой. – Видишь? – Джокер отступил на шаг, его пронзительный, жёлтый взгляд, подобный взгляду хищной птицы, медленно, оценивающе скользнул по обнажённому телу Пика, от бледных, тонких щиколоток, до взъерошенных чёрных волос. Пик почувствовал, как по его коже, под этим тяжёлым, владеющим взглядом, бегут против воли мурашки, а соски напрягаются, затвердевая от смеси страха, холода и чего-то ещё, чему он боялся дать имя. – Ты создан для этого. Твоё тело, твоя сущность... всё это существует лишь для одной цели – для того, чтобы принадлежать мне. Принимать меня. И тогда случилось нечто, чего Пик абсолютно не ожидал. Вместо того чтобы грубо прижать его к стене или бросить на пол, Джокер, с неожиданной, шокирующей нежностью, наклонился и подхватил его на руки. Пик ахнул, короткий, перехваченный звук вырвался из его глотки. Его руки, всё ещё скованные магическими путами, бессильно повисли в воздухе. Он был легким, почти невесомым в этих сильных, уверенных руках, и от этого осознания собственной хрупкости, своей полной физической незначительности по сравнению с этим существом, стало ещё горше, ещё унизительнее. Он был куклой, тряпичной куклой в руках кукловода. – Чтобы ты не ушибся, не упал, – почти шёпотом пробормотал Джокер, и в его голосе вновь прозвучала та самая странная, неуместная, сбивающая с толку забота, что и в тот раз с круассаном, предложенным после ночи насилия. Это было в тысячу раз хуже, чем прямая, откровенная жестокость. Это ломало все внутренние барьеры, заставляя ненавидеть себя ещё сильнее за ту крошечную, предательскую каплю облегчения, которую он почувствовал, не оказавшись снова прикованным к холодному, бездушному камню алтаря. Джокер не стал класть его ни на алтарь, уставленный потухшими свечами, ни на грязный, пыльный каменный пол. Он просто продолжал держать его на весу, прижимая к своей груди, и Пик, застыв в этом вынужденном объятии, чувствовал каждое движение мощных мышц под одеждой Джокера, каждый его глубокий, ровный вдох, каждый удар его сердца – медленный, размеренный, в отличие от бешеной дрожи, сотрясавшей его собственное тело. И тогда началось. Медленное, неумолимое, методичное проникновение. Джокер, одной рукой продолжая поддерживать его под бёдрами, другой направил себя. Боль была приглушённой, знакомой, его тело, к его вечному, съедающему стыду, уже адаптировалось, уже привыкло к этому чужеродному вторжению. Но на этот раз не было грубой, рвущей силы, не было язвительных насмешек, подстёгивающих унижение. Была лишь сосредоточенная, почти хирургическая точность движений. Каждый сантиметр продвижения внутрь был выверен, контролируем. И от этой контролируемости, от этой отсутствующей жестокости по телу Пика разливалась предательская, густая волна тепла. Оно шло из самого центра его существа, парализуя волю, затуманивая разум. Он кусал губу до крови, пытаясь загнать обратно любые звуки, но тихие, сдавленные, похожие на стон вздохи всё равно вырывались наружу с каждым движением, с каждым толчком. Он ненавидел себя за них лютой, бессильной ненавистью. Ненавидел своё тело, это тело-предатель, которое отзывалось на насилие потеплением кожи, учащённым биением сердца, ненавидел Джокера за эту новую, изощрённую, дьявольскую пытку – пытку псевдо-нежностью, пытку-симулякром заботы, которая стирала все понятные границы. Джокер двигался с мерным, почти ленивым ритмом, его дыхание стало чуть более частым, но оставалось таким же контролируемым, как и всё, что он делал. Он смотрел на Пика, не отрываясь, его жёлтые глаза впивались в затуманенный, полный слёз взгляд юноши, словно вычитывая в нём каждую эмоцию, каждую судорогу стыда. Иногда он наклонялся ближе, и его губы, горячие и сухие, касались кожи на шее Пика, не оставляя поцелуев, просто касаясь, как бы изучая её текстуру, её температуру. Его рука, та, что не была занята, скользнула между их тел, и пальцы в перчатке обхватили возбуждённый, стоящий член Пика. Пик застонал, не в силах сдержаться, его бедра сами дёрнулись навстречу прикосновению. Это было верхом падения. Его тело не просто принимало насилие, оно откликалось на него, оно жаждало его завершения. – Вот видишь, – прошептал Джокер, его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения. – Твоя плоть не умеет лгать, Фиалка. Она честнее твоего гордого духа. Ритм ускорился. Толчки стали глубже, требовательнее. Пик уже не мог сдерживать звуки, они лились из него тихими, разбитыми рыданиями, смешанными с стонущими выдохами. Его тело полностью расслабилось, повинуясь, отдаваясь на волю того, кто его держал. Волны удовольствия, грязного, незаконного, вытканного из боли и унижения, накатывали одна за другой, смывая последние остатки сопротивления. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается, напрягается, готовое к взрыву. Всё закончилось так же тихо и контролируемо, как и началось. Последний, глубокий толчок, за которым последовала пульсация, извержение горячей жидкости глубоко внутри него. Джокер, тяжело и глухо дыша, на несколько секунд прижал его к себе ещё крепче, затем его хватка ослабла. Он медленно, аккуратно опустил Пика на ноги, но тотчас же снова подхватил его, когда колени юноши подкосились, не в силах удержать его вес. – Слабенький, – констатировал Джокер, но без привычной язвительной насмешки. Он просто констатировал факт, как констатировали бы погоду. И тогда он сделал нечто совершенно немыслимое, окончательно стирающее все ориентиры. Он не бросил его в часовне, не заставил ползти обратно в свою лачугу, унижаясь и плача. Вместо этого он, с той же странной практичностью, подобрал с пола его одежду, аккуратно встряхнул её и, легко неся Пика на руках, как спящего ребёнка, вышел из часовни и направился через спящее, безмолвное кладбище к его лачуге. Пик лежал без движения, прижавшись лицом к его плечу, не в силах поднять взгляд и встретиться с ним глазами. Он чувствовал тепло чужого, только что владевшего им тела, слышал ровный, постепенно успокаивающийся стук чужого сердца. Это было так чудовищно неправильно, так противоестественно, что его мозг отказывался это обрабатывать. Насильник, мучитель, источник всей его боли и страха... нёс его домой, как заботливый любовник, уставший после совместной близости. Эта дихотомия разрывала его на части. Джокер вошёл в лачугу, переступив через низкий порог, не выпуская Пика из рук. В темноте он безошибочно нашёл его тюфяк в углу. Он не бросил его на него, а аккуратно, почти бережно уложил, как ценную вещь, и накрыл его старым, потрёпанным, но чистым одеялом, подоткнув края. – Спи, Фиалка, – сказал он, стоя над ним в полной темноте. Его голос снова приобрёл лёгкую, знакомую насмешливую нотку, но теперь в ней слышалось что-то ещё – удовлетворение, собственничество. – Тебе нужно набираться сил. Нам ещё долго играть в наши игры. Он развернулся, и его силуэт скрылся в дверном проёме. Дверь закрылась с тихим щелчком. Пик лежал в гнетущей, абсолютной тишине своей лачуги и смотрел широко открытыми глазами в непроглядную тьму потолка. На его коже не было новых синяков. Его не приковывали цепями. Его не оставили лежать в грязи. Его даже... уложили спать, укрыли. Но внутри него всё было разбито вдребезги, обращено в пыль. Потому что теперь он понимал с кристальной, ужасающей ясностью – его сломали окончательно. Не грубой силой, не физической болью, а вот этой, чудовищной, извращённой заботой, которая стирала грань между насилием и псевдо-любовью, между мучителем и... хозяином. И эта мысль, это осознание было страшнее любой физической расправы. Он повернулся на бок, сжавшись в комок, и, закусив край одеяла, чтобы не кричать, не выть на всё кладбище, снова заплакал. Тихо, безнадёжно и навзрыд, пока горло не свела судорога, а на глаза не навалилась тяжёлая, беспробудная пустота...