Боль, которую я полюбил...

Солнечный свет, редкий и наглый гость в его подземной лачуге, ворвался сквозь щели в стене и упал прямым пятном на веки Пика. Он заставил его поморщиться и глубже зарыться в тюфяк, набитый прелым сеном. Этот свет был не добрым, он был свидетелем — бесстрастным и ярким — его унижения. Прошло несколько дней с того момента, как Джокер заново, с изощренной жестокостью, пометил свою территорию. И что было самым чудовищным в этом новом витке кошмара — так это появление странных, искривлённых ритуалов, призванных имитировать нормальность. Возьмем, к примеру, утро. Джокер, словно капризный, уверенный в своей власти кот, стал являться на рассвете. Не для насилия, не для угроз — по крайней мере, не для прямых. А для... завтрака. Он приносил свежий, душистый хлеб, который на вкус казался Пику оплеухой, или сочные фрукты, чья сладость обжигала, как яд. И он молча сидел на перевернутом ящике, в полуметре от тюфяка, и наблюдал. Его взгляд, тяжелый и изучающий, скользил по каждому движению Пика, пока тот, стараясь дышать ровно и не смотреть в эти бездонные зеленые глаза, механически жевал свою порцию. Сегодня было то же самое. Джокер, развалившись на его единственном более-менее целом стуле, с наслаждением откусывал кусочки румяного яблока. Хруст был оглушительно громким в давящей тишине лачуги. И он смотрел. Смотрел на Пика, как на уникальный, диковинный экспонат в своей личной кунсткамере: вот «пленный рыцарь в своей естественной среде обитания», вот «сломанная игрушка, пытающаяся притвориться неживой». И вот в этот самый момент, под этим пристальным, пронизывающим до мозга костей взглядом, в Пике что-то оборвалось. Это была не ярость — ярость требовала сил, которых у него не осталось. Не ненависть — ненависть была слишком глобальным, почти абстрактным чувством, пока его унижали так приземленно и буднично. Это было нечто более острое, горькое и щемящее — оскорблённое достоинство. Оно было придавлено, растоптано, заплевано, но, как оказалось, не добито до конца. Оно подняло свою крошечную голову и прошептало простую, ясную мысль: «Я не хочу, чтобы он смотрел на меня, пока я ем. Я не хочу быть его цирковым представлением». Это был не план мести. Это был крошечный, жалкий, отчаянный бунт. Бунт на коленях. Бунт того, у кого не осталось ничего, кроме права на эту одну, ни на что не влияющую вспышку неповиновения. Но это было всё, что у него было. Он не бросился на него с кулаками. Он не закричал. Его тело, все еще помнящее боль, не позволило бы ему этого. Он просто, отведя взгляд в сторону, в пыльный угол, где плесневела лужица, взял с тюфяка единственную мягкую вещь, что у него была — старую, прокопченную, потрёпанную подушку, набитую колючим сеном и тряпьём. Она впитала в себя запах его страха, пота и бессонных ночей. И он, не глядя, с всей оставшейся в его тощем теле силой, швырнул её в Джокера. Этот жалкий комок тряпья был его самым личным предметом. Единственным, что хоть как-то смягчало жесткие доски и хоть на йоту отгораживало его от холодного, враждебного мира. И теперь он бросил его. Это был акт отчаяния, тихий, смехотворный и в своей основе — трагический. Подушка, конечно, не долетела. Она проделала дугу в воздухе, жалко и нелепо кувыркаясь, и замерла в метре от Джокера, будто уперлась в невидимую, упругую стену. Она на мгновение повисела в воздухе, а затем бесшумно и мягко шлепнулась на грязный пол, подняв облачко пыли. Хруст яблока прекратился. Джокер медленно, с преувеличенной театральностью, перевёл взгляд с бесформенной груды тряпья на Пика. На его лице не было ни тени гнева. Сначала там расцвело искреннее, неподдельное удивление, будто он увидел, как кукла вдруг заговорила. А затем это удивление сменилось безудержной, животной веселостью. Он рассмеялся — не своим привычным, пронзительным, клоунским хохотом, предназначенным для устрашения толпы, а тихим, давящимся, искренним смехом, идущим из самой глубины живота. – Серьёзно? – фыркнул он, вытирая несуществующую слезу. – Подушка? Это твой грандиозный ответ тирании? Твоё оружие возмездия, мой бесстрашный рыцарь? О, это великолепно! Пик сидел, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал, как по его шее и щекам разливается густой, стыдливый жар. Его уши горели. Это было в тысячу раз унизительнее, чем если бы он промахнулся с настоящим ударом меча. Его великий протест превратили в шутку. – Я... я просто хочу, чтобы ты отстал, – просипел он, ненавидя ту мелкую, предательскую дрожь, что прокралась в его голос. – Убирайся. – О, милый мой Фиалка, – Джокер с грацией хищника встал со стула и подошёл к подушке. Он наклонился, не сгибая колен, и поднял её двумя пальцами, с преувеличенной брезгливостью, будто это была дохлая крыса. – Ты так трогательно, так трогательно беспомощен, что это даже... мило. Это вызывает желание приручить тебя окончательно, посадить в клетку и кормить с руки. Он сделал несколько шагов к тюфяку. Пик инстинктивно отпрянул, ожидая, что подушка полетит ему в лицо со всей силы. Но Джокер не швырнул ее. Он медленно, почти нежно, с какой-то извращенной почтительностью, положил её обратно на тюфяк, аккуратно расправил потрепанный угол. – Вот твоё грозное оружие, – провозгласил он, и в его голосе снова зазвучала та самая, сбивающая с толку, ядовитая псевдо-забота. – Береги его. Пригодится. Мало ли, захочешь ещё раз устроить революцию. Надо же будет чем-то швыряться. Он посмотрел на Пика сверху вниз, и его взгляд в одно мгновение сменился с насмешливого на твердый, холодный и абсолютно непререкаемый. Веселье испарилось, не оставив и следа. – Но запомни раз и навсегда, – его голос стал тише, но от этого только страшнее. – Ты можешь швыряться чем угодно. Можешь рычать, кусаться и царапаться. Можешь ненавидеть меня всеми фибрами своей жалкой души. Он щёлкнул пальцами прямо перед самым носом Пика. И тело Пика вдруг окаменело. Невидимые, леденящие оковы сдавили его конечности, сковали каждую мышцу, каждый сустав. Он не мог пошевелить ни пальцем, не мог даже моргнуть. Он был парализован, живая статуя, в которой бьется только перепуганное сердце. Он мог только дышать — короткими, прерывистыми вздохами. – Это ничего не изменит, – продолжил Джокер, его голос был теперь шепотом, вкрадчивым и ядовитым. – Ты принадлежишь мне. Каждая твоя слеза, каждая капля твоей крови, каждая вспышка твоего ничтожного гнева — всё это моё. И твои жалкие попытки бунта... они только делают тебя забавнее. Они подогревают мой интерес. Ты — самая увлекательная игрушка, что у меня когда-либо была. Джокер насмешливо поклонился его обездвиженной фигуре, размахнув рукой с театральным flourish. – Продолжай в том же духе, котёнок. Пожалуйста. Мне нравится твоё упрямство. Оно придаёт нашей игре столь приятную остроту. Он развернулся и вышел, нарочито медленно, оставив дверь в лачугу открытой. Солнечный свет снова упал на лицо Пика, но теперь он был не наглым, а соучастником его позора. Магия отпустила его лишь спустя долгие, мучительные несколько минут после того, как шаги затихли вдали. Он рухнул на тюфяк, как подкошенный, беззвучно хватая ртом воздух, ощущая, как по его онемевшим мышцам разливается мурашками возвращающаяся жизнь. Его взгляд, мутный от унижения, упал на подушку. На ту самую, что он швырнул в отчаянном порыве, и что ему так... бережно, с такой издевательской почтительностью, вернули. Она лежала на своем месте, как ни в чем не бывало. Но теперь она была другим объектом. Она не была оружием. Она не была даже подушкой. Она была свидетелем. Немым, бесстрастным свидетелем его полного, абсолютного и окончательного поражения. И самого жалкого, ничтожного бунта в истории. Волна черной, беспомощной ярости подкатила к горлу. Он с силой пнул подушку ногой, желая отшвырнуть ее, уничтожить, стереть с лица земли это доказательство его слабости. Но удар вышел слабым, и подушка лишь мягко, почти с упреком, шлепнулась с тюфяка на пол. Он смотрел на нее, лежащую в пыли, и чувствовал, как по его щекам катятся тихие, бессильные, обжигающие слезы. Он сгрёб её в охапку, зарылся лицом в грубую, пропахшую им самим ткань и затих, пытаясь подавить рыдания, которые рвались наружу. Даже его ярость была ему не подконтрольна. Даже его ненависть была всего лишь частью их извращенной игры. А плюшевый свидетель молча впитывал в себя его отчаяние, готовый хранить его вечно.