Боль, которую я полюбил...

Следующие дни Пик провёл в состоянии глубокого, почти кататонического ступора, словно его душа была погребена под обломками его же собственного «я». Зеркало стало его кошмаром наяву, липким и навязчивым. Каждый раз, проходя мимо любой отражающей поверхности — запотевшего стекла, лужи, отполированной металлической пластины — он видел не себя, а то униженное, стонущее создание, чьё тело выгибалось в немом, отчаянном plea к тому, кто его сломал. Он перестал выходить, даже по ночам, когда город погружался в спасительные сумерки. Он сидел в своей лачуге, уставившись в потрескавшуюся стену, и пытался не думать. Не думать о липкой, тёплой крови на своих руках, которую он смывал снова и снова, но чей запах, казалось, въелся в кожу навсегда. Не думать о тёмном, сладковатом наслаждении, которое он почувствовал, глядя в глаза самому себе, превращённому в жалкое, залитое слезами посмешище. Этот миг наслаждения пугал его куда больше, чем вспышки ярости. Голод, физический и неумолимый, в конце концов заставил его двинуться с места. Он поплёз на рынок, как призрак, бледный и невыспавшийся, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, втягивая голову в плечи, будто пытаясь спрятать под капюшоном несуществующие, но ощутимые рожки. Он купил чёрствый хлеб, и его пальцы дрожали, когда он отсчитывал монеты. Он уже поворачивал назад, в свою берлогу, когда услышал знакомый, скрипучий, как ржавая дверь, голос, от которого по спине пробежали ледяные, колкие мурашки. – О! Смотри-ка, кто вылез из своей норки! Фиалка и Клоун сегодня неразлучны? Или Кудрявый наконец устал от твоего кислого, постного выражения лица? Пик замер, словно вкопанный, почувствовав, как земля уходит из-под ног. Из-за угла, пошатываясь и громко, истерично смеясь, вывалилась парочка: Вару с его вечной, наглой ухмылкой, ярко-зелёными, как ядовитая трава, кудрями и очками-спиралями, искажавшими его взгляд, и робко семенивший за ним Зонтик, безуспешно пытавшийся спрятаться от всего мира под своим потрёпанным, когда-то чёрным зонтиком, словно тот мог защитить от чего-то большего, чем дождь или солнце. – Ну что, – фыркнул Вару, подбоченясь и нагло преграждая дорогу, словно хозяин положения. – Где твой пёстрый поводырь? А то ты один, как сирота казанская. Неужели поссорились? Он тебе рожки пообломал за непослушание? Или, может, наконец вытащил те самые когти, которые ты всё время прячешь под этой своей жалкой тогой? Сердце Пика упало куда-то в сапоги, оставив в груди ледяную, зияющую пустоту. Он попытался пройти мимо, не отвечая, сжав хлеб так, что пальцы побелели, а в ушах зазвенел нарастающий, высокочастотный звон. Он не хотел этого. Не сейчас. Не после зеркала. – А может, он тебя бросил? – продолжал издыхаться Вару, не унимаясь, его голос, грубый и громкий, как звук ломаемого дерева, привлекал любопытные, блуждающие взгляды редких прохожих. Зонтик тихо, почти незаметно дернул его за рукав, пытаясь остановить, его огромные, детские голубые глаза были полны немой паники и мольбы. – Отстань, сопляк, – отмахнулся Вару, грубо оттолкнув его. – Смотри-ка, а ушки-то, поди, торчат! И правда, как у эльфа из дешёвой сказки! Только наш Габриэль хоть не кусачий, как некоторые, и вопросы задаёт дурацкие, а не смотрит букой, будто все ему должны! Это было последней каплей, переполнившей чашу. Каждое слово било по открытой, незажившей ране, по свежему, ещё кровоточащему шраму на его душе, вскрывая его снова. Пик резко, почти машинально обернулся, и его глаза на секунду вспыхнули алым, адским пламенем, а зрачки сузились в тонкие, демонические, вертикальные щёлочки. Он не сказал ни слова. Не издал ни звука. Он просто посмотрел на Вару. И в его взгляде, в этой молчаливой буре, было столько накопленной боли, немой ярости, животного отчаяния и немого, но абсолютно искреннего обещания жестокой, кровавой расправы, что даже у того, на мгновение, сползла с лица наглая ухмылка, сменившись лёгким, но явным замешательством и проблеском инстинктивного страха. – Эй, ты чего смотришь так, будто я тебя на помойке нашёл и обратно выбросил? – попытался он сохранить браваду, но в голосе проскользнула неуверенность, и он сделал невольный шаг назад, наступая на ногу Зонтику, который жалобно, по-мышиному пискнул. И тут из тени глубокой, сырой арки, прямо за спиной Пика, раздался спокойный, бархатный, обволакивающий голос, в котором, однако, звенела закалённая, острая сталь. – Он смотрит так, потому что ты – надоедливая, назойливая муха, которая жужжит громче, чем думает. И которую сейчас прихлопнут. Без лишнего шума. Джокер вышел на свет, словно материализовавшись из самого мрака, из сгустка ночи, притаившейся в камнях. Он не улыбался. Его знаменитая, безумная улыбка отсутствовала. Его салатовые кудри казались тусклыми, почти серыми, и невероятно тяжёлыми в сером, безрадостном, давящем свете дня, а кошачьи зрачки были сужены в тонкие, хищные, безжалостные щёлочки, словно у большого дикого зверя, уловившего запах крови и приготовившегося к прыжку. Он медленно, неспешно, с убийственной грацией подошёл и встал между Пиком и Вару, слегка, но уверенно оттеснив Пика за свою спину. Нежный, почти незаметный со стороны, но абсолютно властный и не допускающий возражений жест, который говорил яснее любых слов: «Это – моё. Моя собственность. Руки прочь». – А, Клоун! – Вару, оправившись от неожиданности, снова натянул ухмылку, но она была кривой, нервной и неестественной, как маска. – Прибежал на защиту своей... Он не договорил. Не успел. Не позволили. Джокер не сделал ни одного резкого движения. Он даже не поднял руку, не шевельнул пальцем. Он просто... посмотрел. Но Вару вдруг схватился за горло, издавая хриплый, сиплый, ужасающий звук, словно кто-то огромной, невидимой рукой вырывал ему глотку изнутри. Его глаза округлились, наполнившись чистым, животным, первобытным ужасом и полным, абсолютным непониманием происходящего. Он пытался вдохнуть, судорожно раскрывая рот, но воздух не проходил, застревая где-то в сжавшейся трахее. Его лицо начало быстро, стремительно менять цвет с обычного на болезненно-багровый, а затем на синюшный. Невидимая, но абсолютно реальная, ощутимая магическая дроссель сжимала его глотку с неумолимой, холодной силой. – Ты слишком много говоришь, Мудак, – произнёс Джокер абсолютно ровным, бесстрастным, почти скучающим тоном, будто комментировал погоду или читал скучную книгу. Его голос был тихим, но он резал слух, как отточенное лезвие по стеклу. – И слишком мало думаешь. Твои шутки – это мусор, который засоряет уши. Твоё присутствие – назойливый, монотонный шум. И то, и другое... раздражает. А я не люблю, когда меня раздражают. Это портит настроение. Зонтик, побледнев как полотно и задрожав так, что его зонтик с грохотом выпал у него из рук, бросился к Вару, пытаясь помочь, трясущимися, беспомощными пальцами пытаясь разжать невидимые, но стальные тиски. Но был отброшен той же невидимой силой, швырнувшей его, как тряпичную куклу, на грязные, холодные камни мостовой. Он упал, и с его бледных, пересохших губ сорвался тихий, панический, разбитый всхлип, полкий безысходности. Пик стоял за спиной Джокера, не в силах пошевелиться, вжавшись в себя, и смотрел на эту сцену, как заворожённый. Он ненавидел Вару. Ненавидел его грубые, тупые шутки, его наглый, раздражающий смех. Но вид того, как тот синеет, задыхается, как его ноги бьются в беспомощных конвульсиях о землю, как из его рта вырываются хрипы обречённого, вызывал у него странное, тягостное, тошнотворное чувство в подложечке. Это не было торжеством. Это не было местью. Это было... зрелищем. Хладнокровной, безэмоциональной, почти лабораторной демонстрацией силы, не направленной ни на что, кроме утверждения доминирования. И ещё более странное, более чудовищное и пугающее — это было чувство... защищённости. Глубокой, извращённой защищённости. Кто-то встал на его сторону. Кто-то, чья сила была абсолютной и неоспоримой, сделал так, чтобы его, Пика, не трогали. И этот кто-то был его личным демоном, его тюремщиком, мучителем и причиной всех его нынешних страданий. Джокер подержал Вару в невидимой петле ещё несколько долгих, бесконечных секунд, с холодным, клиническим интересом глядя, как тот медленно умирает у его ног, а потом так же легко, с лёгким, почти небрежным щелчком пальцев, отпустил. Тело Вару рухнуло на землю, как мешок с костями, он закашлялся, давясь, хватая ртом воздух с таким отчаянием, словно это был его самый первый и, возможно, последний глоток. Слюна и слёзы ручьями текли по его испачканному, синеватому лицу. – Следующий раз, когда твой никчёмный язык будет чесаться, – сказал Джокер, и в его бархатном голосе впервые за всё время прозвучала лёгкая, почти игривая, но оттого не менее леденящая душу до самого основания угроза, – вспомни, как он пересыхает. Вспомни, как синеет твоё нелепое, глупое лицо. Вспомни, что твоя жизнь – это пылинка, которую я могу стереть с этого мира одним лишь взглядом. Без усилий. А теперь проваливай. И забери свою трясучку. Он кивком, полным безразличного, ледяного презрения, указал на Зонтика, который, дрожа всем телом, как в лихорадке, с трудом поднялся и, бросив испуганный, полный слёз и ужаса взгляд на Джокера и Пика, помог подняться еле живому, всё ещё хрипящему Вару. Они быстро, почти бегом, путаясь в ногах и спотыкаясь, ретировались, оставив на земле валявшийся, сломанный зонтик — немой свидетель произошедшего. Джокер обернулся к Пику. На его лице снова была привычная, насмешливая, ничего не значащая маска клоуна. Но Пик теперь видел. Видел то, что скрывалось за ней. Видел обрывки истинной сути. Не безумие. Не игра. А бездонная, ледяная пустота космоса и титаническая, непостижимая сила, способная на абсолютно всё, не моргнув и глазом. – Ну что, котёнок? – Джокер протянул руку и провёл холодными, как мрамор, пальцами по его щеке, по тому месту, где под кожей пульсировала кровь. Пик инстинктивно, с резким, коротким выдохом отпрянул, как от прикосновения раскалённого докрасна железа, оставляющего шрам не только на коже, но и на душе. – Неблагодарный. Я же за тебя вступился. Убрал назойливого, противного мусора. Разве я не хороший, заботливый хозяин? Он развернулся и, насвистывая какую-то беспечную, дурацкую, знакомую мелодию, пошёл прочь, даже не оглянувшись, абсолютно уверенный в том, что его приказ — оставаться или следовать — будет исполнен. Пик остался стоять один посреди опустевшей, внезапно оглохшей улицы, всё ещё сжимая в руке хлеб, который теперь казался ему несъедобным, отталкивающим комком глины. Он чувствовал въедливый запах пыли и чужого, острого страха, слышал отдалённый, надрывный, болезненный кашель удаляющегося Вару и ощущал на щеке призрачное, обжигающее, как клеймо, прикосновение Джокера. Его защитили. Его, окровавленного монстра, жалкого, сломанного раба, защитили от грубой, но такой пустяковой шутки. И это было так же страшно, так же неправильно и противоестественно, как и всё остальное в этом новом кошмаре, в который превратилась его жизнь. Потому что это доказывало одну простую, чудовищную и неоспоримую вещь: он был вещью. Ценной, важной, уникальной вещью. И его Владелец не позволит портить свою собственность, пачкать её, оскорблять кому бы то ни было. Даже на словах. Даже взглядом. И гнев Владельца... его истинный гнев был не яростным и шумным, а тихим, холодным, безразличным и оттого абсолютно смертоносным. Пик посмотрел на свои руки. Они дрожали, и он не мог их унять. Теперь он боялся не только за себя. Он начинал бояться за любого, кто посмеет поднять на него глаз, бросить в его сторону неосторожное слово. Он стал опасностью для окружающих просто фактом своего существования. И это новое, уродливое знание стало самым тяжёлым, самым прочным ошейником на его шее, затянувшимся раз и навсегда. Для получения контента в приоритетном порядке присоединяйтесь к моему TГ-каналу. Новые материалы публикуются там в первую очередь:https://t.me/Peak_and_Joker_porn/28