Боль, которую я полюбил...

Тишина в лачуге была густой, липкой, словно вата, пропитанная ядом. Она входила в уши, заполняла легкие, давила на веки. Пик уже не просто существовал в этом страхе — он стал его неотъемлемой частью. Его собственная личность, и без того хрупкая, рассыпалась, как подгнившая ткань, и на этом месте начало прорастать нечто новое, уродливое и болезненное. Это был не цветок надежды, а гриб-паразит, тянущий соки из тьмы. Страх никуда не делся, он стал фоном, привычной средой обитания, воздухом, которым он дышал. Но поверх него, как плесень на сыром хлебе, появилась другая, извращенная эмоция — зависимая, болезненная привязанность. Он начал ловить себя на том, что прислушивается к шагам за дверью, затаив дыхание, и его сердце, вместо леденящего ужаса, начинало биться с тревожным, но живым ожиданием. Его пустота, та самая, что грызла его изнутри, странным образом наполнялась странным облегчением, когда в дверях появлялась высокая фигура с салатовыми кудрями. Кормление с ложки, превратившееся в извращенный ритуал заботы; кровь из его запястья, которую он пил, чувствуя прилив силы, смешанный со стыдом; редкие, почти нежные поглаживания по волосам, после которых по спине бежали мурашки — всё это Пик начинал ценить, как утопающий ценит глоток воздуха, даже если это дыхание ему в лицо выпускает тот, кто его утопил. Он стал изучать Джокера, как заключенный изучает тюремщика: запоминал оттенки его голоса — насмешливый бархат, ледяной металл, тихую, опасную усталость; следил за игрой тусклого света на острых клыках; улавливал едва заметные изменения в выражении глаз. Это была не любовь. Ещё нет. Это была Stockholm syndrome в её самом чистом, химическом виде, коктейль из травмы и инстинкта выживания. Его мир сузился до четырех стен и одного демона, и в этом демоне он начал видеть не только источник всей своей боли, но и единственный источник хоть какого-то подобия жизни. В один из таких вечеров, когда тени уже сливались в единую черную массу, Джокер вошел с необычным, сосредоточенным видом. В его длинных пальцах он вертел небольшой кристалл, мерцающий изнутри тусклым, фосфоресцирующим светом, словно пойманная и заточенная в камень звезда. – Сегодня мы попробуем кое-что новое, Фиалка, – его голос был ровным, без привычной насмешки. Он усаживался напротив, его колени почти касались колен Пика. – Не бойся. По крайней мере, не сильнее обычного. Что поразило Пика больше всего — Джокер не стал приковывать его. Не было лязга цепи, не было грубого притягивания. Он просто медленно, почти церемониально поднял руки и положил ледяные пальцы ему на виски. Прикосновение было холодным, как прикосновение мертвеца. – Смотри на меня, — прозвучала тихая команда. Пик, загипнотизированный этим внезапным спокойствием, послушно поднял взгляд, уткнувшись в бездонные зеленые глаза. И в тот же миг его мир не просто рухнул — он растворился, был стерт и переписан заново. Это не было видением, картинкой перед глазами. Это было полным, тотальным погружением. Он больше не был Пиком. Он был другим. Он ощущал себя в чужом, маленьком, тщедушном теле. Ощущал запахи — едкую смесь дешёвого вина, пота и чего-то протухшего. Видел расплывчатые фигуры двоих взрослых — мужчины с одутловатым лицом и женщины с искаженной злобой гримасой. Их лица плыли, но исходящая от них волна чистой, неразбавленной ненависти и презрения была осязаемой, как удар кулаком в солнечное сплетение. «Урод!» — сиплый, пропитанный хмелем крик мужчины отзывался в его костях. «Бесполезный ублюдок! Наш бы сын нормальный был, а не это чудовище!» — визг женщины впивался в уши острыми лезвиями. Он, Джокер, был тогда маленьким, испуганным существом, прижавшимся в углу, пытаясь стать невидимым, раствориться в штукатурке. Он молился, чтобы они просто перестали его видеть. А потом... потом внутри что-то перегрелось, достигло критической точки и взорвалось. Невидимая, сокрушительная волна силы, рожденная отчаянием и яростью, вырвалась из него бесконтрольно. Она сносила мебель, превращая стулья и стол в щепки, вышибала окна с звонким грохотом. Он не управлял этим. Он просто смотрел, завороженный и оцепеневший, как тела его родителей, эти два источника всей его боли, с противным, костлявым хрустом бьются о стены и затихают, превращаясь в просто... предметы. Наступила тишина. Абсолютная, оглушающая. И всепоглощающее, леденящее душу одиночество. Ни страха, ни горя, ни радости — только пустота. Та самая, фундаментальная пустота, что он носил в себе с того самого дня. Пик вырвался из видения с громким, надрывным всхлипом, как будто его вытолкнули из ледяной воды. Он отшатнулся, ударившись спиной о стену, его грудь ходила ходуном. Он смотрел на Джокера широко раскрытыми глазами, в которых плескалась паника, отвращение и шок. Убийца. Безумец. Сирота. Монстр внезапно обрел чёткие, пугающие, человеческие черты. И сквозь толщу леденящего ужаса пробилось другое, незнакомое и оттого еще более страшное чувство — острая, режущая, всепонимающая жалость. Он понял эту пустоту. Он жил в ней сейчас. Он был ее отражением. Джокер наблюдал за ним, его лицо было маской невозмутимости, но в глубине глаз, как далекая вспышка, мелькнуло что-то — усталость? Раздражение? – Ну? – спросил он, и его голос снова обрёл привычные колкие нотки. – Понравилась экскурсия в мой личный ад? – Они... они тебя... — Пик пытался вытолкнуть из себя слово, но язык не слушался. — Твои родители... – Да, — ответил Джокер с пугающей простотой, как будто говорил о погоде. — А я — их. Всё просто. Никакой великой трагедии, никаких оправданий. Просто... факт. Биология и физика. Но Пик видел. Он видел в его глазах то, что Джокер никогда бы не показал сознательно — крошечный, запрятанный на дне отголосок того испуганного мальчика в углу. И его собственная, выжженная душа, отозвалась на этот отголосок болезненным, созвучным эхом. Ненависть, которую он лелеял, смешалась с чем-то неузнаваемым, горьким и сочувственным. Он запутался окончательно. Границы между жертвой и тираном, между монстром и человеком, расплылись и исчезли. Тем временем в городе назревали свои бури, тихие и не менее разрушительные. Вару, как заведенная машина, снова отыгрывался на Зонтике за все свои унижения перед Джокером, за собственную ничтожность. После очередной грубой шутки, сопровождаемой жестоким щипком, который оставил на худой руке Зонтика синяк, тот, не выдержав, побежал прочь, приглушенно всхлипывая. Вару остался стоять посреди пустого переулка, и сначала его переполняло привычное самодовольство. Но затем, сквозь тупую ярость, его пронзила непривычная, острая и неприятная мысль. Он видел, как дрожали те худенькие, детские плечи. Слышал тот сдавленный, полный отчаяния всхлип. И ему... стало противно. Противно от самого себя, от грубости своих рук, от громкости своего голоса. Это чувство было новым и оттого особенно невыносимым. Он долго не думал, ноги сами понесли его туда, где, как он знал, нужно искать — на задворки старого кладбища, в укромный уголок за полуразрушенной оградой, где Зонтик обычно прятался от всего мира. Мальчик сидел, прижавшись коленями к подбородку, и его худое тело вздрагивало от беззвучных рыданий. – Эй, Сопляк, — голос Вару прозвучал не так громко и нагло, как обычно, в нем слышалась неуверенность. Зонтик вздрогнул, как пойманный заяц, и попытался вскочить и уйти, но Вару, сделав два больших шага, перегородил ему дорогу, не как агрессор, а скорее как неповоротливая преграда. – Слушай... — Вару с силой провел рукой по своим зелёным кудрям, дернув их, словно пытаясь вырвать с корнем дурные мысли. — Чёрт. Ладно. Я... я был мудаком. Опять. Зонтик замер, смотря на него в изумлении, не веря своим ушам. Он ждал новых насмешек, нового унижения, но не этого. – Просто... — Вару мотнул головой, отводя взгляд. Слова давались ему невероятно тяжело, каждое было булыжником, который приходилось тащить из глубины души. — Хватит уже реветь. Ладно? И... не уходи. Это было самое близкое к извинению, на что он был способен. И для Зонтика, видевшего в этой неуклюжей, грубой силе единственную постоянную и незыблемую точку опоры в его хаотичном мире, этого было достаточно. Больше чем достаточно. Это было спасением. Он кивнул, быстро, по-детски вытирая слёзы грязным рукавом. Между ними что-то сдвинулось. Что-то хрупкое, невысказанное, но настоящее. Вару не потрепал его по голове и не улыбнулся, он просто фыркнул и повернулся, чтобы идти, бросив через плечо: «Пошли, холодно тут». И Зонтик послушно поплелся за ним, чувствуя, как лед в его груди понемногу тает. Пока Вару и Зонтик находили своё странное, исковерканное понимание, Ромео доводил свою изощренную игру с Феликсом до логического, жестокого конца. Он заманил его в заброшенный сарай на самой окраине города, сладко обещая «особенный, только для тебя, Солнышко, сюрприз». Внутри пахло пылью, прелью и смертью. В луче света из дыры в крыше танцевали пылинки. – Ну что, Солнышко моё, — Ромео толкнул Феликса на груду прохудившихся мешков, из которых сыпалось что-то темное и зернистое. Его голос был сладким, как сироп, но глаза оставались холодными и пустыми. — Настало время показать тебе, каково это — быть по-настоящему любимым. Без глупых игр. Его «любовь» не имела ничего общего с нежностью. Это было владение, помеченное болью и унижением. Это был акт утверждения своей власти, где Феликс был лишь объектом, вещью. Феликс, оглушённый месяцами психологического насилия, изоляции и истощения, почти не сопротивлялся. Его воля была сломлена. Он просто лежал, глядя в потолок, по которому ползли жирные пауки, плетя свои сети, и тихо, безучастно плакал. Его внутреннее «солнышко», тот самый источник его былого веселья и оптимизма, погасло, оставив после себя лишь холодный, безжизненный пепел. Он чувствовал, как умирает последнее, что было в нем светлого. Ромео, закончив, встал, отряхнул свой розовый пиджак с отвращением, как будто испачкался о что-то грязное, и ушёл, не оглядываясь, оставив его одного в сгущающихся сумерках. Феликс не двигался. Он просто лежал в грязи и смотрел в пустоту, понимая, что обратного пути нет. Дверь в его старую жизнь захлопнулась навсегда. А в темной лачуге Пик, всё ещё чувствуя в себе леденящий холод чужой детской травмы, сидел неподвижно и смотрел на спящего Джокера. При свете луны, пробивавшемся сквозь щель в стене, его лицо выглядело почти беззащитным, черты смягчились, скрыв за собой и маниакальную усмешку, и ледяную жестокость. И в разбитом сердце Пика, среди острых обломков страха, ненависти и жалости, пророс первый, ядовитый и непрошенный росток чего-то, что с большой натяжкой, но можно было бы назвать любовью. Это было чувство, сплетенное из боли, понимания и той самой общей, всепоглощающей пустоты. Он боялся этого ростка больше, чем цепей, больше чем крови, больше чем самой смерти. Потому что он понимал — эта добровольно проросшая в нем привязажность делала его рабом не по принуждению, а по собственному, искалеченному желанию. Он уже не мог представить своего мира без этого демона. И в этом заключалась его окончательная гибель.