Боль, которую я полюбил...

Туман в ту ночь был не просто густым. Он был живым, зловещим организмом, порождением самого сумрака, дышащим сыростью и смертью. Он не просто висел в воздухе — он полз, обволакивал, проникал в каждую щель, в каждую пору, пропитанный удушающим запахом сырой земли, гниющих листьев и холодным, металлическим предвкушением крови. Это была не стихия, а соучастник; он стлался по спящим улицам спящего городка, заглядывал в запотевшие окна, глушил и искажал звуки, превращая знакомый мир в бесплотный, белый, движущийся кошмар. И он был идеальным прикрытием для тех, кто пришел вершить свой суд без лишних слов, без объявления войны, без шанса на спасение. Охотники пришли не только за Джокером. Для них весь этот городок, затерянный на отшибе, был гнездовьем нечисти, рассадником скверны, язвой на теле мира, которую следовало выжечь каленым железом, не оставив и камня на камне. Они двигались бесшумно, возникая из белой пелены, как призраки, порождение самого тумана, и так же бесшумно исчезая, оставляя за собой лишь неестественную, гнетущую тишину и свежие, кровоточащие раны на теле улиц. Их тени скользили по стенам, длинные и безликие, а отблески их клинков были единственными вспышками в этом молочном мраке. Ромео и Феликс оказались на пути одного из таких отрядов, возвращаясь из таверны «У пропащего ангела», где они тщетно пытались развеять гнетущую тоску, накопившуюся за последние недели. Ромео, как всегда, даже в этом хаосе белизны, щеголял в своем фирменном розовом пиджаке, который теперь казался жалким и неуместным пятном, криком в беззвучном мире. Он отчаянно пытался сохранить маску бравады, высоко задирая подбородок и бросая вызывающие, высокомерные взгляды в слепую, сжимающуюся пустоту. Феликс плелся следом, его тенью; некогда безупречные золотистые волосы потускнели и слиплись от влаги, модный пиджак промок и обвис. Но хуже всего были его глаза — оранжевые, некогда сиявшие таким озорным, почти безумным огоньком, теперь были пусты и потухши, в них не осталось ни искры, ни жизни, лишь тупая покорность судьбе. Они даже не успели понять, что происходит. Фигуры, закутанные в темные, мокрые от испарины плащи, вынырнули из стены тумана прямо перед ними, словно материализовались из самого кошмара. Не было криков, не было предупреждений, не было даже взглядов, встретившихся с их глазами — только короткий, отработанный взмах, и острые, узкие клинки беззвучно пронзили их груди, разрезая кожу, мышцы, находя холодящие сердца. Ромео рухнул с гримасой вечного, глупого, детского удивления на когда-то красивом, а теперь искаженном маской смертного недоумения лице. Последнее, что он увидел, была не лицо убийцы, а лишь бесконечную белую пелену. Феликс упал рядом, его тело сжалось в последнем, инстинктивном порыве. Рука бессильно потянулась в сторону Ромео, тонкие, изящные пальцы судорожно сжались в воздухе, пытаясь ухватиться за рукав того самого розового пиджака, который он так часто в шутку высмеивал. Но они не успели коснуться ткани. Они умерли, не успев обменяться последним взглядом, не прошептав прощания, растворившись в этой всепоглощающей белизне, которая тут же, с ужасающей быстротой, начала пропитываться алым, темным и густым. Никто не услышал их предсмертных хрипов, последнего выдоха, уходящего в никуда — туман жадно впитал и их, как губка впитывает воду. Вару и Зонтик прятались в старом амбаре на самой окраине, надеясь, что беда, о приближении которой шептались все последние дни, пройдет мимо, не заметив их убогого убежища. Запах пыльного сена, дегтя и мышей казался здесь безопаснее, чем запах тумана. Вару, как обычно, пытался бодриться, отпуская едкие, но бессильные шутки по поводу «этой дурацкой погоды, которая скрывает мое неотразимое очарование от восторженной публики». Его голос дрожал, выдавая страх, который он тщетно пытался скрыть за бравадой. Зонтик молча сидел в самом темном углу, на свертке старых мешков, втянув голову в плечи, словно пытаясь стать меньше, совершенно незаметным. Его худенькое, почти хрупкое тело содрогалось от каждого шороха снаружи, каждый стук собственного сердца, гулкий и частый, отзывался в висках приступом паники. Он обхватил колени руками, стараясь дышать тише, еще тише. Когда тяжелая деревянная дверь амбара с оглушительным, роковым грохотом распахнулась, и на пороге возникли высокие, прямые силуэты вооруженных людей, Вару рефлекторно, без единой мысли, на каком-то зверином инстинкте, шагнул вперед, заслоняя Зонтика собой. Его тело стало живым щитом. —Эй, уроды! — крикнул он, и его голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. Он попытался выдать за ухмылку оскал животного, неприкрытого страха. — Нашлись желающие пообщаться?! Ну так давайте, я вас внимательно послушаю! Выстрел прозвучал глухо, будто придушенный ватой, будто сам туман не желал отпускать этот звук в ночь. Пуля вошла Вару точно в центр лба, оставив после себя маленькую, аккуратную, безобразную дырочку. Его ярко-зеленые, вечно торчащие в разные стороны кудри на мгновение взметнулись, а нелепые очки-спирали, его фирменный аксессуар, слетели с переносицы и разбились о грязный, земляной пол с тихим, хрустальным, прощальным звоном. Он рухнул как подкошенный, не успев издать ни звука, его последняя, несмешная шутка замерла на губах, так и не долетев до адресата. Зонтик застыл, уставившись широко раскрытыми глазами на бездыханное тело друга. Вселенский, парализующий ужас сковал его конечности так, что он не мог даже вскрикнуть, не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Он видел лишь неподвижную груду одежды, из-под которой медленно расползалось по земле темное пятно, и осколки стекол, тускло поблескивавшие в полумраке. Охотник, проходя мимо, как будто сметая сор, как будто выполняя рутинную, ничтожную работу, даже не глядя, коротким, точным, почти небрежным уколом шпаги сзади пронзил его тщедушную спину. Легкий, почти невесомый укол, и острие вышло наружу уже из груди. Зонтик не крикнул. Он лишь беззвучно, как тряпичная кукла, сложился пополам и упал лицом в пыль, рядом с Вару, его тонкие, длинные пальцы в последнем, предсмертном спазме легонько коснулись холодных осколков тех самых разбитых очков. Его огромные, голубые, полные вечной, невысказанной тревоги глаза, навсегда остекленели, застыв, отражая в себе лишь клубящийся у входа, равнодушный и всевидящий туман. Резня была быстрой, методичной и безжалостной, как работа мясника на бойне. Никто не разбирался, кто виновен, а кто нет; кто был человеком, а кто — нет; кто грешил, а кто просто жил. Грехи одного-единственного пали на всех, тяжелым, кровавым молотом. Дома поджигали факелами, и огонь, борясь с влагой, с треском и шипом пожирал бревна. Жителей, выбегавших из врат ада в еще больший ад, — закололи, застрелили, зарубили. К рассвету, серому и безразличному, от цветущего когда-то, шумного городка остались лишь дымящиеся, почерневшие головешки, обугленные, причудливо изогнутые остовы балок, напоминавшие скелеты гигантских зверей, и груды тел, уже начавшие сливаться в единую, безликую, окоченевшую массу. И все тот же непроглядный, теперь уже тяжелый, густой, пропитанный запахом гари и крови туман, впитавший в себя тысячи последних вздохов, последних стонов, последних мыслей. Он стал саваном и памятником. --- Пик находился далеко от этого ада, в своем собственном, маленьком аду одиночества. Его лачуга на заброшенном кладбище, стоявшая в двух километрах от деревни — расстояние, которое когда-то было символом его изгнания, его горького, несправедливого одиночества, — в ту ночь неожиданно стала его спасением, неприступной крепостью, незримой, но прочной стеной, отгородившей его от мира живых, который перестал ими быть. Он не видел зарева пожаров, багрового, зловещего отблеска на низких облаках, что делало небо похожим на раскаленную докрасна крышку котла. Не слышал отчаянных, обрывающихся криков, предсмертных стонов и того зловещего, нарастающего треска, с которым огонь пожирал бревенчатые дома, поглощая чью-то жизнь, чьи-то воспоминания. Лишь далекие, приглушенные туманом и расстоянием, одиночные хлопки и невнятный, низкий, похожий на отдаленный рокот обвала гул долетали до него, но его сознание, затуманенное горем и ожиданием, отказалось принять их истинную природу. Он машинально принял их за отголоски далекой, странной грозы, бушующей где-то за лесом, или, на худой конец, за очередную, масштабную пьяную потасовку в таверне, которая на этот раз вышла из-под контроля. Он лежал на своем жестком, тонком тюфяке, закутавшись в старое, потертое одеяло, и все его существо было сосредоточено на внутренних ощущениях. Он все еще чувствовал на своей коже призрачное, но такое яркое тепло Джокера, горький, как полынь, терпкий привкус его поцелуя, и ту леденящую, всепоглощающую пустоту, что нахлынула следом, после его ухода, заполнив собой все пространство лачуги и всю его душу. Он не знал, не мог даже вообразить, что в эту самую минуту, всего в двух километрах отсюда, всего за несколько шагов для смерти, гасла жизнь тех, с кем его когда-то сталкивала судьба, порой жестокая, порой насмешливая. Грубоватого, но верного и отчаянного Вару, вечно дрожащего, беззащитного Зонтика, самовлюбленного, но по-своему беззлобного Ромео и некогда сиявшего, как само солнце, такого живого и яркого Феликса. Он не знал, что его одиночество, его статус отверженного изгоя, заставлявший его жить среди молчаливых мертвецов и холодных камней, неожиданно подарили ему несколько лишних, бесценных часов жизни, отсрочили неминуемый приговор, вынесенный всем остальным. Он просто лежал и смотрел в потолок, по которому ползли расплывчатые, неуловимые тени, отбрасываемые тусклым светом тлеющей в очаге головешки, и ждал. Вся его душа, все его нервы, каждая клетка его тела были напряжены в одном-единственном, исступленном ожидании. Он ждал, что вот-вот, сейчас, дверь скрипнет и откроется, и на пороге, окутанный ночным мраком, снова появится он. Салатовые, непослушные кудри, растрепанные ночным ветром, пронзительные, кошачьи глаза, сверкающие в полумраке своим безумием и тоской, и вечная, загадочная, кривая ухмылка, скрывающая бездну. Он ждал продолжения их странной, уродливой, мучительной и такой необходимой ему теперь истории, даже не подозревая, что для всех остальных, для всего его старого мира, для его боли, его обид и его воспоминаний, она уже подошла к кровавому, бесповоротному, абсолютному концу. Для того мира не осталось ничего. Ни боли, ни радости, ни надежды. Лишь холодный пепел, липкая, темная кровь, впитывающаяся в землю, и оглушающая, всепоглощающая, мертвая тишина, над которой уже начинали кружить первые, черные, как сама вечность, вороны, привлеченные запахом смерти, который был сильнее даже запаха тумана. Куда заведёт эта история? Подписывайся:https://t.me/Peak_and_Joker_porn