Протокол эксперимента

Смена маршрута.

Изменение в планах проведения эксперимента.

Концерт и анализ изменения переменных.

Интерпретация результатов.

Тест исполнительских способностей.

Замена запланированной кареты на прогулку до театра вдоль набережной у Ирэны не вызвало никакой реакции – лишь взгляд на Дотторе с кажущимся легким раздражением. Для чистоты данных стоило воздержаться от собственной интерпретации ее микрореакций. Возражений не последовало, пускай то, что сапоги девушки были на небольшом каблуке, Дотторе не учел. Это не должно было стать затруднением на их пути, однако вариант вызова кареты всегда был запасным, как и короткие остановки для отдыха ног. Сценарий поездки был наименее желателен из-за неучтенных переменных, таких как вынужденная близость в замкнутом пространстве. Между ними лежало ровно восемьдесят семь сантиметров личного пространства – расстояние, которое Дотторе посчитал как минимально допустимое, не вызывающее у объекта наблюдения дискомфорта или желания ускориться. Они шли по заснеженной набережной, напоминая две отдельных, но связанных невидимой нитью планеты, движущиеся почти с одинаковой скоростью в девяносто три шага в минуту: она – холодная, строгая и втянутая в себя, вглубь своих вечных размышлений; он – темный, неотступный и поглощающий свет включенных фонарей своей черной шинелью. Этот путь был длиннее – когда Дотторе его предложил, Ирэна посмотрела на него с записью «Это более длинный путь». – Она безлюдна, – возразил Дотторе. Дальнейших объяснений не последовало, как и возражений, отсутствие которых мужчина принял как согласие по умолчанию. Ее силуэт в черном платье и таком же черном длинном пальто казался незыблемым среди молочно-белой мглы. Они не коммуницировали. Звуком был лишь хруст ее каблуков, выверенный, как стук метронома, и его неслышный шаг сапог по утоптанному снегу. Ровно на новом девяносто четвертом шаге Дотторе сократил их дистанцию вдвое, чуть наклоняясь к ее все такому же непроницаемому лицу, бледную кожу которого слегка тронул румянец. – Ваше молчание идеально откалибровано под окружающий шум, – звук его голоса в тишине набережной ощущался выстрелом. – Меня интересует ваше мнение о небольшом изменении нашего маршрута. Или ваши мысли уже связаны с известием о смене дирижера? Ирэна остановилась, чуть поднимая на него голову, чтобы смотреть в глаза, снова скрытые за маской, но которые нельзя было открыть в этот раз. Она достала блокнот из кармана, но вместо записи начала стучать по плотной обложке. «Время было рассчитано на неспешную прогулку и возможный затор при поездке на карете. Для меня нет разницы между сменами маршрута. Вы сопровождаете меня сегодня, Доктор – я не вижу ничего плохого в удовлетворении ваших пожеланий. Смена дирижера меня не особенно волнует». – Есть ли разница, кем будет дирижер? – они продолжили путь. Взгляд Ирэны вернулся к внимательному рассматриванию окружения, словно эта остановка ничего не значила. Блокнот она, однако, не убрала. «Воспринимайте смену дирижера как смену управляющего планом, который до этого уже был разработан и отрепетирован с другим командиром. Или вас интересуют более точные изменения происходящего на концерте из-за этого события?» Замедлив шаг, Дотторе внимательно осмотрел лицо девушки, едва заметно улыбаясь. Ирэна лишь коротко скосила на него взгляд. Для нее дирижер не был творцом или интерпретатором – он был контролером качества. Ее гипер-рационализация систематично обесценивала человеческий фактор в области творчества: все, что можно было стандартизировать должно было быть стандартизировано и «индивидуальность» в этой парадигме – не больше, чем погрешность. Было ли это ее изначальной сущностью или же проклятие изменило ее отношение к подобного вида вещам – оставалось разобраться. – Меня интересует и то, и другое, – хмыкнул Дотторе, продолжая путь. Ирэна шла удивительно ровно и выверенно, заставляя задаваться вопросом, не от напряжения ли ее осанка была особенно прямой, или же это какая-то ее привычка, проявляющаяся при выполнении определенных условий. – Объясните, какие данные о настроении в зале могут измениться? Это будет полезно для наших дальнейших протоколов. «Каждый дирижер – оператор со своим собственным стилем работы, – не отвлекаясь от дороги, настучала девушка. Из темноты вечереющего неба начинал срываться снег. – Каждый концерт дается после длительных тренировок совместимости двух переменных – дирижера и музыкантов оркестра. При смене одной из переменных, на систему оказывается давление изменений. Дирижеры по-разному воспринимают музыкальные произведения, интерпретируя то, что написал композитор, собственным уникальным образом. Композитор, если он все еще жив, может дать критику и правильное видение собственного произведения. В обратном случае каждый дирижер обрабатывает ноты так, как посчитает правильным. В этом музыка отличается от математики – включение непредсказуемого человеческого фактора, который влияет на дальнейшее изображение графика-произведения. Для примера – один дирижер воспринимает пьесу более лиричной и использует не указанные в нотах замедления – ритардандо или ритенуто. Оркестр, с которым он тренирует это произведение, будет при многократном повторении цикла ожидать эти замедления и при дальнейшем проигрывании. Индуктивное ожидание вырабатывает в них определенную манеру игры, сменить которую при резком изменении обстоятельств не всегда может представиться возможным. Смена дирижера для оркестра за день до концерта – огромный сбой в системе с дальнейшей провокацией новых ошибок из-за индуктивного ожидания и отсутствия времени для изменения паттерна игры. Конечно, это сделает наши данные более ценными, но находящиеся в состоянии стресса музыканты часто делают ошибки, если играют не слишком долго и не способны к быстрой перестройке на новое восприятие. Это может повлиять на концерт целиком, испортив кому-то ожидания или же оставив новый вариант восприятия данного произведения. Дифференциация – дело каждого разума отдельно». – Следовательно, – в голосе мужчины сквозило удовольствие человека, наконец-то получившего последний кусочек пазла. – Протокол следует дополнить новым типом аномалий. Первичные: сбои в системе «оркестр» из-за нарушения «индуктивных ожиданий». И вторичные: реакция системы «зал» на эти сбои – раздражение, разочарование, а возможно, и неосознанное принятие новой интерпретации как «ошибки» оригинала. Вы будете фиксировать первые. Я – вторые. А затем мы сопоставим, как одна аномалия порождает другую. Это превращает концерт из статичного культурного явления в динамическую модель каскадного системного сбоя. Блестяще, миледи. Ирэна говорила не как слушатель, но как инженер процесса, правильно используя музыкальные термины и с легкостью выстраивая аналогию работы оркестра для вероятно не знающего слушателя. Это язык человека, знающего механизм работы изнутри, что все больше наводило на мысль, что раньше она плотно взаимодействовала с такой средой. Вероятно, что даже была частью этой системы – музыкантом, который часть своего аналитического ума отработал полным пониманием работы инструмента. В то же время Ирэна не обесценивает человеческий фактор – она учитывает его, как вероятность возникновения ошибки в системе. Проклятие не изменило ее восприятие, а усилило врожденную тенденцию к порядку – в первый раз в лаборатории она непроизвольно начала поднимать документы, стремясь к минимально установленному порядку на чужом периметре для достижения ощущения контроля ситуации. Проклятие заставило ее концентрироваться на ошибках – больше она не получает удовольствие и проводит лишь аудит. В таком случае, поход в театр – это не попытка получить удовольствие от прослушивания композиции, а выявить ошибки в системе «произведение-исполнитель-аудитория». Ее желание выявить и исключить ошибки распространяются на все виды систем – и «Ирэна-проклятие» тоже. В таком случае, она также стала консультантом не для того, чтобы предлагать свои идеи и активно участвовать в процессе – но для контроля исполнения отладки ее системы руками Дотторе. В этой системе Ирэна – самый требовательный заказчик, контролирующий каждый шаг оптимизации. – И раз уж вы описываете дирижера как переменную, вносящую хаос в отлаженную систему, позвольте поинтересоваться вот чем, – приближаясь ко входу в театр, где уже толпились люди, Дотторе чуть замедлил шаг. Замечая характерную маску Предвестника, шум у входа несколько затих, все еще перекрываясь гамом внутри, пока Дотторе пробежался взглядом по ее строгому силуэту. – В эксперименте по вашему “исцелению” кем, по вашему мнению, являюсь я? Отлаженным алгоритмом? Или же тем самым «непредсказуемым человеческим фактором», который своим вмешательством и интерпретацией вашего проклятия рискует спровоцировать каскадный сбой? Ирэна чуть обернулась на него, когда он пригласил ее пройти в теплоту театра первой. Уже зайдя и немного отойдя в сторону, она быстро написала: «Вы человек, которому я готова доверить оптимизацию и калибровку моей системы, Дотторе. Этого вам должно быть достаточно». Убирая блокнот в карман, так, чтобы в любой момент его можно было спокойно достать без лишних движений, она перевела на него немного ожидающий взгляд. Дотторе замер на несколько удивительно долгих секунд. Затем его губы плавно растянулись в леденяще удовлетворенной улыбке, прежде чем он чуть наклонился к ее уху. – О, этого более чем достаточно, миледи, – звучало до интимности тихо. Ирэна не отстранилась, но чуть отвела взгляд в сторону, замечая реакцию окружения и возвращая взгляд куда-то в сторону воротника черной шинели напротив. Спокойный и даже будто сосредоточенный. – Это – мандат. Мандат на разрешенный доступ. Вы определили мою роль оптимизатора и калибратора вашей системы и я с удовольствием принимаю это техническое задание. Она не видела в нем спасителя или друга – только высококлассного специалиста, которого считает единственным компетентным для улучшения своей системы. Она проявляет чистейшее, незамутненное доверие прагматика не намерениям, а знаниям и умениям, которыми он обладает. Она уверенно отдала ему ключ от своего тела и операционной системы, будучи уверенной, что он не сломает ее “код”, а улучшит его, не внесет каскадный сбой. Осознание этого опьяняло, требуя оправдать это ожидание и, возможно, даже превзойти его. – Итак, место проведения эксперимента, – отстраняясь и начиная расстегивать пуговицы, Дотторе коротко осмотрел место в поисках опознавательных знаков. В театре он был в последний раз очень и очень давно, чтобы точно помнить, куда идти и что делать. Ирэна, заметив его жест, тоже расстегнула несколько пуговиц своего пальто, прежде чем протянуть ему свой билет без лишних слов. – Партер, центр, – его губы чуть поджались в легком презрении. – Очень банально для наблюдения за сценой. Для целей нашего эксперимента это не подойдет… – Госпожа Ирэна! – пока люди вокруг них расступились, из страха и напряженности создавая вокруг их невидимый пузырь пространства, на встречу девушке торопливо шел невысокий альв, приветливо приподняв шляпу. – Я очень рад видеть вас снова, госпожа, мы… Ирэна обернулась на него со все тем же невозмутимым выражением, пока мужчина – по видимому администратор или даже директор театра, побледнел под пристальным взглядом Второго Предвестника, тут же почти сгибаясь пополам в поклоне. – В-ваше Сиятельство! – обращено точно было в сторону Дотторе, с вопросом смотря на его спутницу. – Это неожиданная честь! Я… Мы не были предупреждены о вашем визите!.. Прошу прощения за неподготовленный прием! Ирэна чуть наклонила голову в сторону, словно наблюдая крайне интересную картину того, как молниеносно может меняться поведение людей при появлении высокопоставленных господ. Ее зрачки чуть сузились, жадно впитывая эмоции, но оставаясь все-так же беспристрастно холодными. «Все в порядке. Не беспокойтесь. Займитесь концертом». Короткие и отрывистые приказы, пускай и были сейчас скорее фоновыми подсказками. Было ли это раздражением или попыткой как можно скорее решить возникший конфуз? Реакция директора Дотторе, все же, забавляла – эксперимент начался еще с самого их входа в это роскошное здание и уже приносил свои любопытные результаты. – Как же так, Ваше Благородие!.. – метаясь взглядом от девушки к Предвестнику, продолжил волноваться мужчина. – Мне сейчас же нужно организовать вам лучшее место! У вас есть предпочтения? – все же переключив фокус внимания на вышестоящего, директор достал из папки список гостей и их расположение в большом зале. – Верхняя боковая ложа с обзором на оркестр и зал будет лучшим вариантом, – спокойно проговорил Дотторе, незаметно заглянув в его схему. Пару человек из той позиции все же придется выпроводить в другое место. – Конечно! Сейчас же! – засуетился директор, быстро что-то прикинув и разворачиваясь. – Следуйте за мной! Им пришлось недолго подождать перед входом в ложу. Почти забавно было наблюдать, как менялись с раздраженно-злых на испуганно-паникующие лица людей, стоило им заметить маску Второго Предвестника. Стоящая немного за ним Ирэна тихо следовала за ним, никак происходящее не комментируя и не возражая. – Прошу вас! – ожидая, пока гости сядут, директор подозвал одного из работников. – Принеси лучшее вино и угощения, и побыстрее! «Не нужно». Положив на столик с громким стуком ручку, Ирэна заставила мужчину дерганно обернуться. «Двух бокалов вина будет достаточно. Не тратьте ресурсы и энергию на лишние действия». Тот неосознанно повернулся в сторону Предвестника, заставив его незаметно хмыкнуть. Ожидаемая и скучная реакция на перегруппировку власти. – Ваша озабоченность нашим комфортом почти трогательна, – проговорил он, отмеряя холод в своем голосе. – Но леди Ирэна права. Ваша энергия сейчас нужнее оркестру. Если, конечно, вы не хотите, чтобы их игра звучала так же нервно, как ваше дыхание, – холодная усмешка заставила директора нервно сглотнуть и кивнуть, принимая замаскированное указание. – Ваша партитура дирижера, госпожа Ирэна, – дождавшись, пока работник принесет поднос с бутылкой вина и два бокала, альв протянул девушке папку, которую та приоткрыла, быстро пробегаясь взглядом по нотам и кивая в благодарности. – Нужно ли подготовить партитуру и для господина Предвестника? – Нет нужды, – отмахнулся Дотторе, садясь на свое место и раскладывая папки и планшеты с необходимыми приборами на столе. Его взгляд коротко упал на рассматривающую ноты Ирэну, но стоило дождаться, когда уйдет лишний объект. – Благодарю за заботу, вы свободны. Поклонившись, директор чуть ли не выбежал из теперь закрытой ложи, оставляя их наедине. Ирэна спокойно поправила свое сложенное пальто, прежде чем положить папку с партитурой и снова взяв в руки блокнот, поправляя длинные, до локтя, перчатки, словно предвосхищая его вопросы. До начала концерта оставалось около шести минут. – Вы часто здесь бываете? – без вступлений поинтересовался мужчина, поправляя рукава смокинга. Эта одежда немного сковывала движения, но на данный момент это не несло никаких неудобств для эксперимента. «Раз в месяц на протяжении последних лет восьми точно». – И всегда вам выдают дирижерскую версию партитуры? – Дотторе чуть хмыкнул, постучав по принесенной папке. Ирэна спокойно протянула ее ему, предлагая детальнее рассмотреть. «На третий раз после моих просьб стали выдавать постоянно». – Вино тоже постоянное предложение от директора театра, знающего вас лично? Ирэна повернулась на него, словно спрашивая, серьезно ли он задает ей этот вопрос, или он не несет особой смысловой нагрузки, звуча лишь чтобы сократить время до начала выступления. «Это приятное завершение для вечера последнего дня рабочей недели. Вы боитесь, что это окажет влияние на мои аналитические способности?» – Ни в коем случае, – хмыкнул Дотторе, поправляя маску. Взгляд Ирэны ненадолго зафиксировался на этом жесте. – Я учитываю. Алкоголь является депрессантом центральной нервной системы, но для альва вашего телосложения, один бокал сухого вина за вечер – статистически незначимый фактор, – взяв бокал под ее внимательным взглядом, он коротко закрутил жидкость, снимая пробу запаха привычным жестом химика, прежде чем сделать глоток. – Влияние этого факта на анализ меня интересует не так сильно, как вопрос, является ли это вашим ритуалом. «Приятное завершение рабочей недели»… У вас, оказывается, есть личные, повторяющиеся циклы удовольствия – вы позволяете себе эту маленькую неэффективность. Почему? – он чуть растянул последний вопрос, пока Ирэна уже начала писать ответ. – Не отвечайте сейчас, – заметив приглушение света, остановил ее мужчина. – Зафиксируйте вопрос. Раз в месяц, на протяжении примерно восьми лет, возможно больше. Это было не просто посещением концерта, а медицинской регулярностью. Но приходила сюда Ирэна точно не за эмоциями, а за чем же именно – было дополнительной целью исследования. Пока что выглядело как регулярная проверка ее собственного постоянства на фоне изменчивого искусства, где театр был ее личной звуковой лабораторией, а директор – полезным автоматом по выдаче партитур. И Дотторе в эту ее лабораторию вторгся. Ирэна лишь коротко на него глянула, блокнот с вопросом все же отложив в сторону и садясь за стол, тут же с механической точностью открывая партитуру и подготавливая необходимые ей инструменты, словно Дотторе рядом с ней больше не существовало или она делала вид, что вычеркнула его из своей области контроля и наблюдения. Шепотки в зале стихли, сменившись короткими аплодисментами для вышедшего и поклонившегося дирижера. Взгляд Ирэны стал острее, сконцентрировавшись на музыкантах, пока она сама чуть наклонилась в сторону барьера. За взмахом дирижерской палочки последовали первые ноты струнных, к которым тут же присоединились в гармоничном сочетании голоса других партий. Взгляд Ирэны быстро бегал между партитурой и оркестром, пока свободная рука делала короткие заметки в блокноте резко уменьшившимся почерком. Дотторе коротко на нее глянул, тут же переводя взгляд на зал и делая себе пометку в подготовленном протоколе «18:02. Начало произведения. Взгляд объекта фиксирован на дирижере. Происходит оценка управления. Замедление дыхания на 15% во время концентрации». Пальцы Ирэны едва заметно плавно текли по воздуху, подражая движениям дирижерской палочки, тут же переходя в какую-то странную позицию при опоре о борт. Короткое сравнение с движениями музыкантов и обнаружение абсолютно повторяющегося паттерна движения привели к выводу, что она точно была раньше скрипачкой. Данные складывались в целостную картину. Глубокие познания в тонкостях дирижерской работы, проблемах музыкантов, частое посещение концертов, постоянный запрос партитуры и полноценное повторение движений музыкантов без необходимости в инструменте. Она была музыкантом, который раньше сам создавал музыку, а не только слушал ее. – Вы были музыкантом, – его приближение к ней с осознающей улыбкой на Ирэне отобразилось лишь обрывочным взглядом, тут же вернувшимся обратно к оркестру. «Вы слишком долго это вычисляли. Хотели лишний раз удостовериться, Доктор?» Стук ее ручки по деревянному бортику казался чужеродным в помпезно размеренном темпе мелодии. Улыбка Дотторе стала острее. – Удостовериться? – он наклонился к ней ближе, пока она не отвлекаясь отслеживала такты мелодии. – Вы неправильно назвали наслаждение от процесса дедукции, миледи. Исходя из всего вышеобработанного, вы моя коллега – такой же исполнитель и создатель, что и я. Пускай сейчас вы решили отказаться от этой роли, оставаясь наблюдателем и считая музицирование пустой тратой времени, вы неосознанно повторяете движения музыкантов-скрипачей, но не извлекаете ни звука. Ваш разум видит ошибки, но не может их исправить. Это ваш сознательный выбор? – мужчина чуть наклонил голову в сторону. – Или же это воздействие проклятия, вынудившее вас уйти в нынешнюю позицию? Ирэна не отрицала его обоснованного наблюдениями предположения. Для нее это не было тайной – такими же простыми данными, очевидностью, которые обесценивали “открытие”, окрещивая его банальностью. И для нее время, которое он затратил на это предположение, было слишком долгим. Она наблюдала за ним. Выдавала информацию, но внимательно следила за потоком его вопросов, догадавшись многим раньше о том, какие предположения он сделал. Могла ли она предсказывать его вопросы? Или ее характер таков, что на провокацию она отвечает гашением любого любопытства? Ирэна прикрыла глаза, отмечая карандашом такт, на котором остановилась, поворачивая лицо к нему целиком. «Не мешайте. Вы и я пришли сюда за анализом, а не разговорами, – ее взгляд казался холоднее и острее, словно его расспросы о ней ее начинали раздражать, но она не хотела признавать это, выражая через чуть более агрессивный стук по борту. – Вы упускаете ценные данные, которые я спрошу с вас после концерта. Имей я возможность печалиться и злиться – я бы выразила специально для вас эти эмоции при вашем провале концентрации и упущении переменных». Улыбка превосходства довольно быстро сошла с лица Дотторе, меняясь на сосредоточенно поджатые губы. Ирэна, не дожидаясь ответа, вернулась к партитуре и оркестру, посчитав вопрос закрытым. – Справедливое замечание, – возвращаясь к протоколу, проговорил он, прокашлявшись. – Я внес статистически значимую погрешность в наблюдение. Исправляюсь. Эта девушка прервала его процесс мышления. Поставила на место, но не как мужчину или самого Предвестника – как коллегу-неудачника. Невольно вспомнились дни далекого прошлого, но его попытки психоанализа для эксперимента, который для нее священен, – стали шумом. Более того, она поставила его на место не угрозой, а чистым презрением. Демонстрацией, что даже гипотетические эмоции были бы для нее не импульсом, а инструментом коммуникации, наказания за неэффективность. Она не просто лишена эмоций – она подчинила их холодному расчету, само их потенциальное существование. Это было ужасающе. Это было прекрасно. Это было совершенно. Больше они не разговаривали, глубоко погрузившись в процесс анализа окружения. Своим хлестким замечанием Ирэна заставила его усиленно готовиться к окончанию концерта, словно Дотторе придется защищать перед ней – строжайшим экзаменатором – свою диссертацию. Он не чувствовал себя оскорбленным – скорее ошеломленно восхищенным, как быстро она сместила фокус с самой себя на их работу, так, что ничего возразить он не мог. Но эта смена фокуса давала свои ценные материалы – вместо отслеживания ее чувств его внимание сместилось на способы ее работы. Как изменился почерк в ее заметках. Как она сохраняла равную с оркестром скорость отслеживания мелодии композиции. Как она помечала ошибки. Иногда она настукивала что-то схожее на «Провал партии континуо», «Неуместное замедление» или «Клавесин вступил позже положенного». Коротко и профессионально, не ожидая ответного комментария или реакции, словно для самой себя. Реакция зала была не такой интересной. Слишком мало было тех, кто на самом деле понимал и чувствовал музыку также глубоко, как Ирэна, чтобы замечать все те мелкие погрешности, которые замечала она. Тех, кого больше интересовали они сами, было явно больше – взгляды в сторону их ложи были постоянными, но всегда немного опасливыми, тут же отведенными, стоило им понять, что их заметили внимательные глаза Доктора. На антракте оба предпочли остаться в ложе. Ирэна – чтобы рассортировать свои быстрые заметки. Дотторе – чтобы не сталкиваться с толпой в коридорах театра, явно желающей или вызнать больше о его внезапном появлении или его спутнице. Оба вышли под самый конец перерыва, и ненадолго, тут же расходясь в разные стороны. Ирэна – в сторону уединенного балкона, о котором ей очень давно рассказал директор, чтобы подышать свежим воздухом, Дотторе – связаться с сегментами и заранее вызвать экипаж для их возвращения в лабораторию. Ирэна вряд ли откажется от позднего посещения его рабочей области. Ему было что ей предложить и показать, как и было интересно увидеть перемену в ней, ее принятие смены власти и переход от главенствующего положения в подчиняющееся. – Вторая часть концерта была более отрепетированной, верно? – наблюдая за тем, как с механической точностью девушка собирает свои инструменты, проговорил Дотторе. Ему не требовалось много времени для собственных сборов – лишь забрать папку с протоколами и надеть обратно шинель, но для Ирэны сбор вещей был действием тоже почти ритуальным, в которое он не смел вмешиваться. Закрыть все папки и блокноты, сверху положить ручки, карандаши и записывающий прибор. Забрать свой бокал, одним глотком допив остатки вина, и отставить на стол, где стоял почти полный бокал мужчины. Но на моменте, когда в ее руках оказалось ее пальто, он все же вмешался, делая один четкий шаг к ней и, сохраняя дистанцию, поднимая его за воротник, разворачивая в готовности помочь ей его надеть. Такое же четкое, несколько механическое действие, не имеющее никакого подтекста. Он смог различить тонкий запах бергамота, исходящий от воротника. Свежий, но не интимный, теплый, но не телесный – вежливая дистанция, сдержанная строгость организованного человека, которым была Ирэна. Девушка замерла на доли секунды, прежде чем развернуться к нему спиной, вставляя руки в рукава с привычной ей скоростью, как сделала бы сама – будто принимая эффективность жеста и игнорируя возможный подтекст, который можно было бы увидеть. Все возможные подтексты стирались вежливым шагом назад Дотторе, демонстрирующим окончание функции. «Нам стоит использовать черный ход», – забирая папку, настучала по ней аналитик, чуть задерживаясь перед выходом из ложи, едва заметно скашивая взгляд куда-то вниз, в партер. – Пойдемте. То, как легко она ориентировалась в коридорах театра выдавало его частое посещение. Дотторе позволил ей вести, отставая лишь на полшага, чтобы отслеживать происходящее сзади. Слабо освещенные коридоры и эхо их шагов было почти ироничным – театр был уж слишком похож на его лабораторию, являясь неофициальной лабораторией Ирэны. У выхода в колючую ночь их уже ждал экипаж – простой, черный, без опознавательных знаков и с тускло горящими фонарями. Кучер – безликая фигура в теплом пальто – лишь кивнул, открывая дверцу. Дотторе жестом предложил девушке войти первой, все так же, как и с пальто, чуть механически подавая ей руку, прежде чем зайти вслед за ней с тихим хлопком дверцы, отсекающей их от внешнего мира. Внутри зажегся слабый, но достаточный для комфортного чтения свет, пока между ними раскладывался стол, обработанный, судя по запаху в карете, антисептиком. – Итак, – в этой тишине с убаюкивающим рокотом колес его голос прозвучал удивительно четко. – Первичные данные. Какова ваша оценка? Сбой в системе был вызван неспрогнозированной заменой оператора, или изначальной нестабильностью элементов? Ирэна, положив на этот стол рядом с его папкой свой блокнот, задумчиво постучала пальцем по поверхности. Похоже, небольшой объем алкоголя и повышенная температура зала после концерта снизили уровень ее концентрации. Мужчина положил руку рядом с ее блокнотом, немо спрашивая разрешение взять, на что та протянула свою, предлагая не стесняться и брать. «Вы считаете оркестр элементом, хотя на деле система выглядит как элемент «Дирижер» и система «Оркестр» с элементами «Музыканты». Систему «Оркестр» нельзя назвать нестабильной в конкретном случае, поскольку каждый музыкант уже отрепетировал репертуар и отрепетировал его в оркестре. Но замена дирижера все же добавила ошибок». – Можете точнее указать? Двадцать три минуты и тридцать шесть секунд поездки прошли словно пять за разговором. В какой-то момент Ирэна перехватила инициативу, как и ожидалось, проверяя интерпретацию данных о реакции зрителей. Иногда она строила и свои предположения, заставляя задумываться о внимательности Дотторе и его умении находить нужные объекты и данные. – Это было крайне увлекательно, – выходя из экипажа первым и протягивая девушке руку, проговорил он. – Ваш анализ ошибок был точен до миллисекунды. И раз уж вы так удачно оказались музыкантом, чтобы все это замечать, в контексте проклятия я хотел бы отделить ваше знание от памяти. Вы называете музыку «неэффективной тратой времени». Давайте проверим это утверждение эмпирически. Давайте измерим, что осталось от навыка, когда из уравнения убрана «трата времени», то есть эмоциональная вовлеченность, и остался чистый моторный алгоритм. Ирэна, осмотрев окружение и находя взглядом дверь аварийного выхода из лаборатории, кивнула. Не то что бы Дотторе на самом деле предоставлял ей выбор, но из вежливости предупредить стоило, попутно мысленно отправляя один из сегментов за скрипкой. – На какой скрипке вы играли? – уточнил он, пропуская ее вглубь слабоосвещенной лаборатории, свет в которой медленно увеличил яркость, когда они зашли. Ирэна тут же заняла стол, который использовала раньше для анализа и прослушивания предложения вариантов имплантов, словно это место уже было закреплено за ней. В реальности это было близко к правде. «Четыре четверти, сольная, мастеровая. Более точных данных не могу сказать из-за большой давности информации». – Этого более чем достаточно, – раскладывая их протоколы на столах, Дотторе снял шинель. Вскоре Сегмент Омега появился в зале с футляром, коротко глядя на девушку, но предпочитая не комментировать ситуацию. Настроил несколько приборов и остался за ними, пока оригинал внимательно наблюдал за Ирэной. Та быстрым движением сняла перчатки, чуть шумно выдыхая. Ее взгляд выглядел напряженным, словно она проживала что-то крайне тяжелое, но она не останавливалась. Раскрыла чехол с громкими, как выстрел, щелчками и внимательно посмотрела на инструмент. «Высокое качество инструмента лишь ради качества звука, не так ли, Доктор?» Тот не спешил отвечать. Ирэна с едва заметной дрожью взяла в руки скрипку, с чем-то, напоминающим вздох, опирая ее на свое плечо и заученным движением быстро ее настраивая, после беря смычок. Сыграет ли она партию по нотам, точно как робот? Или же ее пальцы помнят больше мозга и позволят совершить заученные годами вибрато, которые она же критиковала у некоторых скрипачей на концерте? Дотторе лишь открыл ей папку с партитурой. Он уже знал, как должно звучать произведение в оркестре, а значит у него сложились ожидания, как о том и говорила Ирэна. Она начала со второй части Кончерто Гроссо, который играли самым первым и где партия солиста была более подвижной. Она не смотрела на гриф – только в ноты, отыгрывая кусок с механической точностью, почти инженерным холодом, успевая перелистывать страницы одной рукой, не прерывая плавности исполнения партии. Без оркестра мелодия звучала иначе, но давала самые точные данные. Ее тест мастерства был восхитителен в своем бесстрастии. Дотторе не мог точно сказать, были ли равномерные и гармоничные динамические скачки ощущением музыки, ее переживанием, или же это отработанное понимание когда и как по нотному тексту нужно затихнуть. Ее тело прекрасно помнило, каково это – играть на скрипке. Ее моторная и проприоцептивная память работали бесперебойно, а значит, проклятие до них не добралось и все ее движения – ее собственные, отработанные временем и гонимые рациональностью скорости и точности. База для нейроималанта была более чем надежной. Закончив партию, Ирэна, несколько дрожащими руками положила скрипку обратно в чехол, сразу же его закрывая с легким хлопком и кладя руки сверху. Будто закрывая свое прошлое, чтобы оно больше не оказывало своего влияния на нее. – Что вы чувствовали? – проговорил он, удостоверившись, что девушка не будет больше ничего делать. Она посмотрела на него, будто тот задал ужасно невнятно сформулированный вопрос. – Не эмоционально. Физически. Каков был импульс от намерения до движения? Он шел из префронтальной коры, как осознанное решение, или же как автоматизм – из моторной? Не было ли ощущения несовпадения, когда не было привычного импульса к гортани, чтобы оценить мелодию вслух? Ирэна едва слышно вздохнула. Постукивания казались нервными. «Мышечная память. Сыграно не так хорошо, как хотелось бы. Но импульс был, вы правы. Исправить себя голосом всегда было для музыканта наипростейшим способом, я не избежала этой участи. Динамика была слишком механической, плавность мелодии под вопросом. Однако это произведение скорее проверка технического мастерства, чем эмоционального. Предварительное прослушивание дает понимание мест для стилизации и применения других приемов. Осознанных». Рационализация боли и отсутствие эмоционального отклика. В теории – даже попытка избежать любого возникновения эмоционального включения, словно само присутствие сантиментов может навредить. Техническая критика из избегания признания. – Благодарю, – кивнул он без тени насмешки, сожаления или жалости. Скорее тихое восхищение от понимания происходящего. – Вы подтвердили мою гипотезу. Ваши высшие функции – эмоциональная оценка и речи – заблокированы, но низкоуровневые моторные алгоритмы – нет. Они сохранились в виде «чистого кода», лишенного интерфейса. Ирэна смотрела ему в глаза, снимать маску не предлагая, но явно осознавая, куда и как она смотрит. Она молчала, но ощущалось, что она борется внутренне с возникновением сбоя в виде музыкальной эмоциональности. Возможно борется даже не осознавая этого. – Ваше замечание о «механической динамике» интригует, однако это не недостаток, а, скорее, симптом, – продолжил он, коротко глянув в сторону сегмента, чтобы тот отключил аппаратуру. – Ваше проклятие отключило эмоциональный модулятор, который превращал техничное исполнение в «живое». И ваша игра сейчас – не плохая, а лишенная лишних данных, ведь для проклятия достаточно входящих данных в виде нот и извлекаемого звука, чтобы их оценить. Он подошел ближе к ней, кладя руку на закрытый чехол почти с ритуальной медлительностью, за которой девушка следила. – Вы почти сразу закрыли футляр, – продолжил он. – Инструмент выполнил свою функцию, предоставив данные и логично будет отправить его в архив. Рациональное решение, но не спешите. Оставьте для рассмотрения тему «мышечная память», чтобы рассмотреть альтернативные варианты обхода проклятия, ведь ее оно не смогло заблокировать. Тишина в лаборатории сейчас казалась особенно гулкой, пока в воздухе все еще витал призрачный и точный звук скрипки. Дотторе наблюдал, как Ирэна медленно отнимает руки от футляра. Ее пальцы все еще слегка дрожали – микротремор, который не зафиксировал бы ни один прибор, кроме его собственного, пристального взгляда. Это было обратной связью ее системы, физическим эхом только что завершенного теста, но не слабостью. Он отвел взгляд, давая ей момент собраться. В его мыслях уже строились новые протоколы и схемы нейронных связей, но поверх этого шума лежало одно ясное, неоспоримое заключение: объект «Ирэна» был сложнее, богаче и прочнее, чем он предполагал. В ней были целые пласты, не тронутые проклятием. Цельные города памяти, запертые в молчании. – На сегодня достаточно, – отходя, проговорил Дотторе. Не приказ, но констатация. – Протокол закрыт, мы получили бесценные данные. Вы свободны, миледи, – девушка быстро надела перчатки. Снова с механической точностью, но все еще легкой дрожью. Время на часах подбиралось к полуночи. – Вам требуется сопровождение до апартаментов? Уже поздно. Предложение было не из галантности – это был новый, едва уловимый тест. Согласится ли она на дальнейшее, пусть и молчаливое присутствие, или же ее потребность в уединении после такого вскрытия прошлого перевесит ее прагматику? Ожидая ответа, Дотторе мысленно вносил пометку в свой протокол, продумывая, что именно ему нужно проверить завтра. Первая версия импланта уже была готова и требовала предварительных проверок совместимости.