Сладкая капитуляция

Тишина в квартире была не просто отсутствием звука. Это была плотная, уютная субстанция, наполненная запахом старой бумаги от книг на полке, слабым ароматом ванили из аромадиффузора и теплом, которое накопили стены за долгий, ленивый день. Феликс, превратившийся под пледом в бесформенный, уютный комок, лежал на диване и смотрел в потолок. Лёгкая скука, приятная и необременительная, витала в воздухе. Но внезапно, будто из глубин подсознания, всплыло ясное и требовательное желание. Не просто сладкого. Ему захотелось конкретного ощущения — холодного, твёрдого шара на языке, который нужно долго и преданно облизывать, пока мир не сузится до этой сахарной планеты. Захотелось чупа-чупса. Яркого, клубничного, на белой пластиковой палочке, как в детстве. Мысль завладела им полностью. Он скинул плед, и прохладный воздух комнаты обнял его разгорячённую кожу. Достигнув спальни, Феликс прилёг на кровать, взял телефон и, почти не глядя, набрал номер, который знал лучше собственной даты рождения. Гудки прозвучали всего два раза. — Солнышко? — голос Хенджина был как тёплое какао в промозглый вечер — густой, бархатистый и мгновенно согревающий. В нём слышалась лёгкая усталость, но также и неподдельная радость от звонка. — Соскучился? — Не то слово, — Феликс улыбнулся в потолок, рисуя в воображении его лицо: сосредоточенные брови, тёплые глаза, веснушки, которые становились заметнее, когда он улыбался. — У меня тут катастрофа национального масштаба. — Серьёзно? — в тоне Хенджина появилась игривая серьёзность. Он обожал эти маленькие драмы Феликса. — Нашествие муравьёв? Кончился интернет? — Хуже. Катастрофическая нехватка… определённых ресурсов. Ты ведь сегодня по делам? — Собирался в спортзал, но могу изменить маршрут. Какие ресурсы требуют немедленного пополнения? — Ммм… — Феликс закатил глаза, изображая глубокую задумчивость. — Молоко, сыр, соевый соус и что-нибудь на ужин. И… стратегический запас хорошего настроения. — Стратегический запас, — Хенджин протянул слова, и Феликс ясно представил, как тот улыбается, прищурившись. — Это что-то вроде… шоколада или мармелада? — Близко, но не угадал. Это должно быть круглым. На палочке. И желательно такого размера, чтобы хватило минимум на час. На том конце провода раздался сдавленный смешок. — Опять твой чупа-чупс? Солнышко, у тебя уже есть персональный, живой и очень даже сладкий источник. И он явно обидится, если его проигнорируют. — Хён-а~, — Феликс пустил в ход самое мощное оружие — свой «голос просящего котёнка», тихий, немного дрожащий и бесконечно жалобный. — Ну пожалуйста... Самый-самый большой. Я буду хорошим, обещаю. Я уже почти час о нём думаю. Раздался тяжёлый, преувеличенно-согласный вздох, в котором Феликс уловил нотку умиления. — Всё, я побеждён. Капитулирую. Будет тебе твоя сахарная глыба. Клубничная? — Ты же помнишь, — ответил Феликс, и сердце его сладко сжалось от того, что Хенджин действительно помнил такие мелочи. — Помню всё. Жди, солнышко. Ожидание превратилось в отдельный, протяжный ритуал. Феликс встал с кровати и принялся бродить по квартире, наполненной их совместной жизнью. Вот поцарапанный кофейный столик — следы от вечера, когда они собирали пазл в тысячу деталей. Вот его, Феликса, свитер, брошенный на стуле в гостиной. Вот книга Хенджина, лежащая раскрытой на подлокотнике кресла, с заложенной салфеткой вместо закладки. Каждый предмет был памяткой, напоминанием о его присутствии. Феликс подошёл к окну. На улице медленно сгущались сумерки, фонари зажигали один за другим жёлтые островки в синеве. Где-то там, в этом городе, двигался к нему его человек. Возможно, прямо сейчас он заходит в ярко освещённый супермаркет, идёт прямо к полке со сладостями, его большая, уверенная рука тянется к нужной конфете. Эта мысль согревала изнутри. Чтобы время шло быстрее, Феликс решил принять душ. Струи горячей воды смыли остатки дневной апатии, оставив кожу чистой и чувствительной. Он насухо вытерся, и, поймав своё отражение в зеркале, улыбнулся — глаза блестели от предвкушения. Он не стал одеваться в пижаму, а натянул один из любимых растянутых свитеров Хенджина, серый и невероятно мягкий. Ткань пахла их общим стиральным порошком и чем-то неуловимо родным, что было просто запахом Хенджина. Утопая в широких рукавах, он вернулся в гостиную, прилёг на диван и уставился в экран телефона, почти не видя его. И вот, наконец, самый долгожданный звук в мире — металлический щелчок ключа в замке, лёгкий скрип открывающейся двери. Сердце Феликса ёкнуло и забилось учащённо, как птица в клетке. Он сорвался с дивана и почти бесшумно, на босых ногах, помчался в прихожую. Хенджин стоял на пороге, занесённый в квартиру, будто частицей уличного вечера. Он был в лёгкой тёмной куртке, на плече висела спортивная сумка, в руках — два набитых пакета. Он только успел переступить порог, как на него, словно лавина нежности, обрушился Феликс. Тот в прыжке обвил его ногами вокруг талии, а руками — вокруг шеи, прижавшись всем телом, стараясь вобрать в себя холод, исходивший от куртки, и тепло, бившее изнутри. — Опа! — Хенджин зашатался под неожиданной тяжестью, но его руки — сильные, привыкшие к нагрузкам, — мгновенно нашли опору под бёдрами Феликса, крепко прижав его к себе. — Прямо воздушно-десантные войска. Тяжеловато, солнышко, я весь в железе. — Ничего, выдержишь, — прошептал Феликс прямо в его воротник, вдыхая знакомую смесь запахов: вечернего воздуха, мужского парфюма с нотками сандала и чего-то простого, своего. — Не отпущу. — Я и не собирался просить, — Хенджин повернул голову и поцеловал его в висок, губы были тёплыми на прохладной коже. Он осторожно, медленно присел, чтобы опустить Феликса на пол, но не отпустил сразу, оставив руки на его талии, и притянул ещё ближе, чтобы посмотреть в лицо. — Ну что, как выживал здесь в одиночестве? — Скучал. Ужасно. Каждая секунда — пытка, — заявил Феликс с напускной трагичностью, но его сияющие глаза выдавали истинные чувства. — Всего четыре часа, преувеличиватель, — усмехнулся Хенджин, проводя большим пальцем по его щеке. — Но я тоже. Соскучился по своему солнышку. Всё, что велел, привёз. И кое-что сверх программы. Только тогда Феликс позволил себе отвлечься. Он опустился на корточки перед пакетами и с азартом кладоискателя запустил внутрь руку. Мимо пачки риса, пакета с яблоками, упаковки макарон его пальцы наткнулись на что-то круглое, твёрдое и шуршащее. Он извлёк добычу, и дыхание его перехватило. Это был не просто большой леденец. Это был леденец-гигант, леденец-монстр. Огромный, почти с его кулак, ярко-розовый шар сиял на толстой пластиковой палочке, переливаясь в свете прихожей, как драгоценный камень. Он был настолько большим, что брать его в рот целиком было бы физически невозможно — только облизывать. — Хён… — выдохнул Феликс, поворачивая трофей в руках. — Ты купил… его старшего брата. Того, которого все боятся. — Для моего солнышка — только лучшие экземпляры, — Хенджин снял куртку и прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди. Удовлетворённая улыбка играла на его губах. — Хотя, знаешь… — он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, и его тень снова накрыла Феликса, — я до сих пор уверен, что самая сладкая и самая желаемая «конфета» в этом доме имеет не сахарную, а вполне определённую, очень даже приятную сердцевину. И она сейчас смотрит на меня такими хищными глазами. Он легко коснулся кончиком указательного пальца губ Феликса, а затем опустил руку и провёл тыльной стороной ладони по ширинке его собственных, ставших вдруг тесными, спортивных штанов. Феликс почувствовал, как по всему телу разливается волна жара, а щёки наливаются румянцем. — Ужасный человек, — пробормотал он, отводя взгляд, но предательская улыбка никак не хотела сходить с его губ. — Абсолютно, — с готовностью согласился Хенджин. — И горжусь этим. Феликс, высоко подняв свою сахарную добычу, как олимпийский факел, торжественно проследовал в гостиную. Он устроился в своём любимом углу дивана, утопая в груде подушек, и с церемониальной важностью принялся снимать целлофановую обёртку. Шелест разрываемой плёнки был громким в тишине. Наконец, леденец был освобождён. Идеально круглый, глянцевый, он пах искусственной, но такой манящей клубникой. Феликс закрыл глаза и коснулся его кончиком языка. Первый контакт — холодный, сладкий, мгновенно заполняющий всё сознание. Он был как портал в детство. Хенджин присоединился к нему, опустившись на диван так близко, что их бёдра соприкоснулись. Он откинулся на спинку и просто наблюдал. Его взгляд, тёплый и тяжёлый, скользил по профилю Феликса, по длинным ресницам, отбрасывавшим веером тени на щёки, по губам, которые так увлечённо, с почти медитативной сосредоточенностью облизывали гладкую поверхность. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых настенных часов и тихими, довольными звуками, которые издавал Феликс. — Интересно, — нарушил молчание Хенджин, его голос прозвучал глубже, чем обычно, слегка хрипло от недавней тренировки. — Скажи честно, этот магазинный сахар… он действительно того стоит? Он самая сладкая вещь на свете? Феликс медленно открыл глаза, не прекращая своего занятия. В его взгляде вспыхнул знакомый Хенджину озорной, понимающий огонёк. Он лизнул леденец ещё раз, нарочито медленно. — А что может быть слаще? — спросил он, притворяясь простодушным. — Не знаю, — Хенджин наклонился ближе, его дыхание, тёплое, коснулось уха Феликса, заставив того вздрогнуть. — Может, что-то… более натуральное. Более личное. То, что нельзя купить ни за какие деньги. То, что принадлежит только мне. Феликс оторвался от конфеты. Его глаза сверкнули. — Смелая гипотеза, — прошептал он. — Но любая гипотеза требует практического подтверждения. Он аккуратно положил огромный леденец на журнальный столик, где тот продолжил сиять, как нелепый розовый атрибут. Потом развернулся всем телом к Хенджину. Движение было плавным, но полным решимости. Он придвинулся, и его губы, влажные и невероятно сладкие от конфеты, коснулись губ Хенджина. Это был не страстный поцелуй, а нечто иное — дегустация, сравнение, вызов. Феликс как бы пробовал его на вкус, кончиком языка исследуя текстуру, сравнивая её с только что испытанной сахарной твёрдостью. Одновременно его рука, маленькая, но уверенная, спустилась вниз. Пальцы ловко нашли металлическую пряжку ремня, отстегнули её, справились с пуговицей и, наконец, медленно, с тихим, многообещающим шипением, спустили молнию на джинсах. Каждое движение было частью ритуала, нарочито медленным и полным смысла. Спустившись с дивана на колени на мягкий, ворсистый ковёр, Феликс помог Хенджину снять джинсы и отбросить их в сторону. Воздух в комнате, казалось, изменил плотность, стал густым, тягучим, наполненным ожиданием и сладким ароматом клубники. Теперь Хенджин сидел на краю дивана, а Феликс оказался в пространстве между его расставленных колен. Его взгляд скользнул вниз. Даже через тонкую ткань тёмных боксёров было очевидно мощное напряжение, чёткий контур возбуждения. Вид этой сдерживаемой силы, этой готовности, заставил сердце Феликса учащённо забиться. Он почувствовал лёгкое головокружение от власти, которую давало ему это положение, и от желания, которое начало разливаться по его собственному телу. Он поднял глаза. Хенджин смотрел на него сверху вниз. Его обычная, чуть насмешливая уверенность куда-то испарилась, сменившись тёмным, жарким, почти животным ожиданием. Глаза были прищурены, губы слегка приоткрыты, дыхание стало чуть глубже. — Солнышко… — прохрипел он, и это ласковое прозвище в его устах сейчас звучало как мольба, как заклинание, срывающее все преграды. Феликс ответил без слов. Его пальцы скользнули под эластичную резинку боксёров и медленно, с усилием стянули их вниз по бёдрам, окончательно освобождая Хенджина. Тот резко, со свистом втянул воздух, когда прохладный воздух комнаты коснулся пылающей кожи. Феликс не торопился. Он позволил себе момент просто смотреть, изучая знакомые, но от этого не менее волнующие очертания, ощущая вес и тепло в своей ладони, чувствуя учащённую пульсацию, которая отдавалась в его пальцах. Это был акт почти созерцательный, полный благоговения и желания. Затем он снова взял в руку леденец. Шар был действительно огромным, холодным и липким. Взять его полностью в рот было физически невозможно. Но Феликс нашёл свой способ. Он наклонился и впервые коснулся Хенджина не языком, а своими губами, всё ещё влажными и сладкими от конфеты. Он поцеловал самую чувствительную точку, и Хенджин вздрогнул, как от удара током. Потом Феликс отстранился, снова облизнул леденец, обильно смачивая язык липкой сладостью, и немедленно вернулся к Хенджину, проводя этим влажным, сахарным языком по всей длине, от самого основания до тугой, упругой головки. Он создал свой собственный, извращённо-сладкий ритуал. Несколько медленных, плавных движений языком по горячей коже, собирая солоноватый предвкушающий вкус. Затем отход к леденцу, чтобы «подзарядить» язык новой порцией клубничного сиропа. И снова погружение — теперь уже глубже, с более настойчивым нажимом, концентрируясь на особенно отзывчивых местах: под головкой, вдоль уздечки, по бокам. Контраст был невероятным, пьянящим. Горячая, живая, солёная плоть и холодный, приторный, искусственный вкус детства смешивались во рту Феликса, создавая новый, дурманящий коктейль ощущений. Одновременно он работал руками. Правая крепко обхватила основание, задавая твёрдый, размеренный ритм в такт движениям языка. Левая ладонь скользила по внутренней поверхности его бёдер, поглаживала мошонку, иногда поднималась выше, чтобы провести пальцами по напряжённому животу, чувствуя, как под кожей играют мышцы. Он полностью отдался процессу, стал инструментом наслаждения, художником, рисующим картину удовольствия на теле любимого человека. Его щёки втягивались, губы плотно обхватывали скользкую кожу настолько, насколько это было возможно, а язык неустанно работал, создавая сложную палитру ощущений: давление, скольжение, вибрация, щекотание. Слюна смешивалась со сладким сиропом, стекала с его подбородка, смачивала его пальцы и кожу Хенджина. Звуки в комнате стали откровенно мокрыми, интимными, приглушёнными. Стоны Феликса, рождавшиеся глубоко в горле, превращались в низкое, непрерывное гудение, когда его рот был полон, и это гудение вибрировало прямо на коже Хенджина, доводя того до исступления. — Феликс… Боже, солнышко… так… — вырывались у Хенджина обрывочные слова, его руки впились в волосы Феликса, не толкая и не направляя насильно, а просто держась за них, как за единственную опору в море нахлынувшего ощущения. Его бёдра начали непроизвольно подрагивать, двигаясь навстречу, ища большего контакта. — Этот вкус… чёрт возьми… Феликс почувствовал, как тело под ним с каждой секундой становится всё более напряжённым, как канаты мышц на бёдрах натягиваются до предела. Он знал эти признаки. Он ускорил движения руки, сделав их короче и быстрее, а языком сконцентрировался на самом кончике, водя по нему быстрыми, мелкими кругами, одновременно посасывая и слегка надавливая. — Я… не могу больше… — хрипло закричал Хенджин, его спина оторвалась от дивана, тело изогнулось дугой. — Феликс, я сейчас… Феликс не стал ждать финала. Он в последний раз взял в рот как можно больше, подавив рвотный рефлекс, позволив тому упереться в самое горло, и плотно сжал основание рукой. Этого было достаточно. Оргазм накрыл Хенджина не волной, а цунами — сокрушительным, неостановимым, вымывающим все мысли. Его тело затряслось в мощных судорогах, из груди вырвался сдавленный, хриплый, почти болезненный крик, в котором смешались облегчение, восторг и полная капитуляция перед ощущениями. Феликс оставался на месте, принимая каждую пульсирующую волну, каждую каплю горьковато-солёной теплоты, которая смешивалась со сладким привкусом леденца, всё ещё живущим у него на языке. Он глотал, не торопясь, стараясь не проронить ни капли, чувствуя, как это тепло разливается внутри него, становясь частью этого момента, частью их обоих. Когда последние отголоски удовольствия прокатились по телу Хенджина, и оно обмякло, тяжёлое и расслабленное, Феликс медленно, с тихим хлюпающим звуком, освободил его. Он тяжело дышал через нос, его губы, подбородок и часть щёк блестели, распухшие и чувствительные. Но он не закончил. С почти ритуальной тщательностью он наклонился снова и своим тёплым, нежным языком вычистил всё, что осталось, заботливо убирая каждую каплю с теперь сверхчувствительной кожи. Каждое прикосновение заставляло Хенджина слабо вздрагивать, тихо стонать от переизбытка. Только убедившись, что всё чисто, Феликс откинулся назад и опустился на пятки. Он вытер рот и подбородок тыльной стороной ладони, его руки слегка дрожали от долгого напряжения. Затем он поднял взгляд. Хенджин лежал на диване, полусидя, полулёжа, одна рука бессильно свисала, другая была закинута за голову. Глаза его были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Его грудь медленно и глубоко вздымалась, на лице застыло выражение полного, блаженного, абсолютного опустошения. Он выглядел разбитым, покорённым и невероятно счастливым. Прошло, возможно, минута, прежде чем он приоткрыл глаза. Взгляд его был мутным, не сфокусированным, но когда он нашёл Феликса, в нём вспыхнула такая тёплая, бездонная нежность, что у того перехватило дыхание. — Иди сюда, — прохрипел Хенджин, его голос был хриплым, выжатым, но мягким. Феликс, чувствуя, как дрожь от напряжения постепенно покидает его ноги, поднялся и опустился на диван рядом. Хенджин немедленно, почти рефлекторно, обвил его руками, притянул к себе со всей силой, на которую был способен в этом расслабленном состоянии, и уткнулся лицом в его шею, глубоко, с наслаждением вдыхая его запах, смешанный теперь со сладким ароматом. — Ты… — он выдохнул прямо в его кожу. — Это было… нечто запредельное, солнышко. Я думал, что потеряю рассудок. Феликс улыбнулся, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как бьётся его сердце — уже медленнее, ровнее. Он протянул руку к журнальному столику, взял леденец, теперь тёплый от его ладони. Он лизнул его. Вкус клубники был прежним, ярким, но теперь в послевкусии чувствовалась едва уловимая, глубокая горчинка, напоминание о только что разделённой интимности. Это было идеально. — Ну что, — тихо спросил Феликс, целуя Хенджина в уголок распухших, влажных губ. — Чей вкус победил в этом… сравнительном анализе? Магазинная химическая клубника или… нечто домашнее, натуральное? Хенджин открыл глаза. В его взгляде не было и тени насмешки, только бесконечная усталая нежность и глубокая, животная удовлетворённость. Он поднял руку и большим пальцем, нежно, как перышком, провёл по опухшей нижней губе Феликса. — Солнышко моё, — прошептал он так тихо, что это было почти движением губ. — Когда ты — участник конкурса, все остальные просто не имеют смысла. Это даже не соревнование. Это… капитуляция всех остальных вкусов перед твоим существованием. Он снова притянул Феликса к себе, и они замерли, сплетённые воедино в тишине гостиной. Воздух теперь пахёл клубникой, сексом, потом и глубоким, безмятежным покоем. Огромный розовый леденец, забытый на столе, медленно таял в тепле комнаты, но его сладость больше не имела никакого значения. Всё, что было нужно, — тепло друг друга, синхронное биение сердец и тихое, безоговорочное счастье, которое было слаще любого сахара на свете. За окном давно наступила ночь, но в их маленьком, общем мире светило своё, нерушимое солнце.