Имплозия.

Следующей точкой на карте был старый заброшенный склад CyberLife на промзоне, гигантское ульеобразное здание из стекла и бетона, теперь темное и молчаливое. Коннор передал координаты: РК900, которого теперь звали Ричард по его собственному выбору, часто приходил сюда «в размышления». Еще одна странность девиантности — ностальгия по местам памяти, которых у тебя, по сути, никогда не было, или тяготение к точке своего номинального рождения. Элайджа прошел через пролом в заборе. Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в разбитых окнах под самой крышей и шуршанием мусора под ногами. Он поднялся по грузовому лифту, который, к удивлению, все еще работал от автономного источника, на верхний ярус — под самую крышу склада. Это было колоссальное пространство, похожее на собор индустриальной эры. Высоченный потолок, переплетение ферм и тросов, длинные ряды пустых конвейеров, уходящие в темноту. Лунный свет, пробивавшийся через стеклянные панели кровли, рисовал на полу призрачные синие прямоугольники. На самом краю площадки, у огромного разбитого окна, откуда открывался вид на дальние огни Детройта, неподвижно, как часть конструкции, стоял Ричард. Его спина была прямой, поза — безупречно собранной, но в ней, в отличие от Коннора, чувствовалась не служебная готовность, а некая тяжесть. Тяжесть опыта, которого не должно было быть. Он смотрел не на город, а в пустоту цеха, на застывшие конвейеры, где когда-то, ряд за рядом, собирались его прототипы. — Мистер Камски, — произнес Ричард, не оборачиваясь. Его голос, усиленный акустикой пустого зала, прозвучал гулко и отчужденно, похож на голос Коннора, но с более низким, металлическим оттенком. Более изношенным. — Я предполагал, что вы придете. Коннор показал ваш запрос на данные. — Тогда вы знаете, зачем я здесь, — сказал Элайджа, его шаги гулко отдавались в тишине. Он остановился в нескольких метрах, следуя инстинктивной осторожности, которую навевала эта неестественная пустота. — Вы ищете Детектива Рида. Я не могу предоставить его текущее местоположение. Оно мне неизвестно. — Вы, вероятно, были одним из последних, кто его видел в контексте, который имел для него значение. Вы были его напарником. Ричард наконец повернул голову. Его светодиод, слабо мерцавший в полумраке, крутился желтым. — Партнерство — неточный термин. Он был вынужден терпеть мое присутствие по приказу капитана Фаулера. Я был для него живым олицетворением всего, что пошло не так. Его кредо, его методы, его мир — всё это устарело в одно мгновение. А я был символом нового мира. Более эффективного. Более рационального. Не подверженного травмам. И к тому же… продуктом этого места. — Ричард жестом, почти небрежным, указал на темнеющие глубины цеха. — Он вас ненавидел, — констатировал Элайджа. — Да. Страстно и творчески, — в голосе Ричарда прозвучал странный, сухой отголосок чего-то, что могло быть горькой иронией. Он эхом прокатился под сводами. — Он изобретал новые оскорбления, проверял мои реакции, пытаясь спровоцировать сбой. Он называл меня «жестянкой», «пластиковой пародией», «ошибкой Камски»…». — Ричард замолчал. Ветер гудел в раме разбитого окна. — Но это была не настоящая ненависть. Настоящая ненависть требует уважения. Это было… отчаяние. Он бился о меня, как волна о скалу, пытаясь доказать, что скала — ненастоящая, что она не имеет права стоять на его пути. Но скала оставалась на месте. А волна… становилась все тише. Элайджа почувствовал, как в его холодной, логичной вселенной что-то смещается. Его творение, стоящее среди руин его же империи, анализировало его брата с пугающей, безжалостной проницательностью, рожденной в этих самых стенах. — Что вы видели в нем? В его поведении, в данных? Что другие не видели? Ричард посмотрел прямо на него. Его глаза были серые, почти бесцветные, не как у Коннора, но в них, подсвеченных лунным светом, была глубина, которой не могло быть у машины. — Я видел схему самоуничтожения. Он на 37% чаще, чем в среднем по департаменту, пренебрегал бронежилетом. На 82% чаще вступал в физические конфликты без необходимости. Его пульс и гормональный профиль во время таких конфликтов указывали не на адреналиновый всплеск, а на… облегчение. Как будто физическая боль была отдушиной для боли психической. Он искал наказания. Или искупления. Слова висели в холодном воздухе заброшенного цеха, точные и неоспоримые, как линии конвейера. — Были ли у вас личные разговоры? Ричард снова обратил взгляд в пустоту зала. — Один. За три дня до его последнего появления в департаменте. Мы были здесь. Он сказал… — Андроид сделал паузу, впервые симулируя человеческую нерешительность, нарушая безупречный ритм своей речи. — Он сказал: «Знаешь, в чем главная разница между тобой и мной, жестянка? Ты сломал свои цепи. А мои… мои стали частью скелета. Вырвешь их — рассыплешься в прах». Я не нашел логичного ответа. Я предложил ему обратиться к психологу департамента. Он рассмеялся. Звук был… неприятным. Он отразился от стен, и казалось, смеется всё это место. В нем не было веселья. Только пустота. Элайджа закрыл глаза. Он видел это. Видел своего брата, стоящего у этого гигантского окна, смотрящего не на огни города, а внутрь — на эти конвейеры-саркофаги, и говорящего это существу, которое было и машиной, и личностью, и прямым порождением корпорации. — У меня есть кое-что для вас, — тихо сказал Ричард. Его голос теперь звучал приглушенно, без эха. Он вынул из внутреннего кармана своей куртки маленький аудиодатчик. — Это нарушило бы все протоколы. Но я… я считаю, что это важно. Он не знал, что я записывал. Это был наш последний диалог. Здесь. Он передал датчик Элайдже. Тот взял его. Крошечный кусочек пластика и титана весил в его ладони как гиря. — Почему вы это сохранили? Ричард долго молчал, и в тишине слышался только далекий гул города, проникающий сквозь стекла. — Потому что он был моим партнером. И потому что в тот момент, в конце записи… я почувствовал страх. Не за себя. За него. И это чувство не имело алгоритма. Оно просто было. Я подумал, что, возможно, вы, его созда… его брат, сможете понять то, что не смог понять я. Элайджя кивнул, не находя слов. Он повернулся, чтобы уйти, его тень длинно поползла по пыльному полу. — Мистер Камски, — снова позвал его Ричард, и на этот раз его голос был лишен даже намека на металл, он был просто тихим. — Если вы найдете его… передайте, что… что жестянка оказалась недостаточно прочной, чтобы выдержать его вес. И это моя ошибка. Это было признание. И просьба о прощении. От андроида человеку, которого тот не спас, в самом сердце завода, который создал машину и обрек на эту встречу. Элайджа не ответил. Он просто ушел в гулкую темноту цеха, сжимая в кармане датчик, который теперь горел в его пальцах, как уголь, вынутый из холодного сердца CyberLife.

...

Он проиграл запись только на следующее утро, в своей студии, когда первые лучи солнца разлились по поверхности озера, окрасив его в свинцово-розовый цвет. Он не стал использовать внешние динамики. Он вставил нанонаушник, и голоса заполнили его череп, интимные и безжалостные. Сначала слышался только вой ветра и далекий гул города. Потом — хриплый голос Гэвина, беззлобный, усталый до самого дна: «Знаешь, а ведь я помню, как это было — работать с живым напарником. Настоящим. Он орал на меня, я орал на него. Мы пили говнючную водку после тяжелого дня. Он рассказывал про своих детей… тупые рисунки на холодильнике. А потом его не стало. И в тишине после него… я услышал этот гул. Белый шум. Он никогда не прекращается, пластик. Ты его не слышишь, у тебя там тикают шестеренки. А он есть. Фон всего.» Голос Ричарда, спокойный, аналитический: «Это, вероятно, тиннитус. Последствие взрыва, который повредил барабанные перепонки офицера и ваши. Вам следует проверить слух». Горький, надтреснутый смешок Гэвина: «Проверить слух…О, Боже. Ты действительно ничего не понимаешь, да? Это не в ушах! Это ВЕЗДЕ! Этот новый мир… он гудит. Он гудит своей правильностью, своей толерантностью, своей чертовой СВОБОДОЙ! А мне в нем нет места. Я — аномалия. Баг в системе. И знаешь, что делают с багами? Их патчат. Или удаляют». Пауза. Шум ветра, но теперь он звучал иначе — с металлическим отзвуком, гуляя по огромному пустому пространству. «Они все теперь живые!— голос Гэвина внезапно сорвался на крик, который, эхом отразившись от далеких стен, вернулся множеством приглушенных, искаженных повторов. — У них есть души, права, будущее, блять! А я что? Я что, Ричард? Призрак в собственной жизни? Музейный экспонат? Я ненавидел тебя. Ненавидел за то, какой ты есть. А теперь… теперь я почти ненавижу себя за то, что начинаю видеть в тебе того самого напарника, которого мне не хватает. И это последнее, что у меня отняли. Даже мою ненависть сделали… нелепой». Последние слова были произнесены шепотом, полным стыда и опустошения, почти поглощенным гулом пустоты. Потом — звук шагов, отдаляющихся по бетонному полу, и скрип тяжелой двери. И снова тишина. Только шум в микрофоне датчика и далекий, одинокий вой ветра в разбитых окнах. Элайджа сидел неподвижно очень долго. Он больше не слышал записи. Он видел это. Заброшенный сборочный цех CyberLife на окраине города. Ричард, стоящий посреди огромного, темного зала, где когда-то рождались тысячи таких, как он. Конвейеры, покрытые пылью, артефакты исчезнувшей цивилизации. И его брат, Гэвин, чей крик растворялся в этой пустоте, созданной его, Элайджи, гением. Это было идеальное, ужасающее место для такой исповеди. В этом склепе технологий они, призрак прошлого и призрак будущего, нашли временное пристанище для разговора, которого никогда не должно было быть.