Vivitem Operis de Vias Exodites (ДЕМО)

— Юдифь, ит’танна да… — Да что ты как черепаха, в самом деле! Ты ж первый раз ко мне приехал, столько всего надо показать…! — Если ты и дальше не будешь смотреть по сторонам, игнорируя проезжающие брички — показывать будет уже некому. — Ты всё ещё дуешься? Я же уже извинилась. И вообще, кучер был слепым дебилом — дескать, «из ниоткуда появились» – и жилой квартал, блять, тоже, видимо, – девушка вдруг затормозила, драматически схватившись за сердце, будто за одну прогулку состарилась лет на сорок, – Фух, да, ты прав. Что-то я запыхалась… Зайдём сюда! Пропустим пару бокалов пенного, м? Байлонг устало повернулся, надеясь увидеть что-то достойное – и увидел предлагаемый вариант, его лицо будто само собой стало «кирпичом». Неисчислимый поток ругательств пришлось активно сдерживать внутри себя — сократился он до одного слова, в которое было вложено много тихого желания дать подруге затрещину, с силой лягающей лошади. — Юдифь... — Ну что, опять? — Это бордель. — Бля, правда? А я хотела в библиотеке нажраться – как неловко бы сейчас получилось! — девушка с глубоким раздражением фыркнула, тут же с глубокой укоризной посмотрев на лицо принца, по сравнению с которым даже похоронная процессия – показалась  бы фестивалем жизни, — Да и что за предрассудки?! В борделях народ всегда самый приветливый и весёлый. И вообще, это просто, — морхольтчанка чутка подумала над правильным словом, пару раз громко чмокнув губами, — очень... Прогрессивная таверна. Заходи, хорош упираться — ты уже не маленький, да и я не тягловая лошадь. — Ещё в публичный дом меня занести не хватало, ебнутая твоя башка! Вдруг меня узнают?! — Да сдался ты пьяницам да любителям распутных девок! Ну, и не только девок… — она осеклась, осознав, что сама себе портила оправдательный пассаж – и тут же изменила тактику, на самую надёжную, — Или ты можешь посидеть на пороге, подождать меня… Если ты так боишься хвостик подмочить. Принесу тебе сок, яблочный. А то, не дай бог – захмелеешь, сдохнешь, ой-й! — ехидное выражение лица Юдифь жгло сильнее, чем раскалённая железка, и результат был, как и всегда, немедленным.

***

Поездка в Морхольт обещала как веселье, так и кучу приключений на седалище, как думал Байлонг, пока сидел в карете. Сложно понять, как его родители согласились на это, учитывая сколько у них предрассудков об этой державе… И, о Юдифь. «Повезло, наверное», – как это парень для себя скоропалительно объяснил, но быстро задался вопросом, кому тут вовсе повезло. Парочка ввалилась в помещение, окутанное парами алкоголя, табачным дымом и до вульгарного едким парфюмом. Компании и одиночки всех мастей расположились за шаткими столиками. По углам – люди с видом матёрых уголовников, то и дело переглядывались между собой, будто обмениваясь какой-то тайной информацией. Но с учëтом, что они в жизни шептали, судя по всему, только с больным горлом – разницы не было. Ещë чуть поодаль, в одиночестве – Драконес, в крайне вычурном плаще в чёрно-белую клетку и жутковатой маске, словно некий цирковой наряд, без малейшего движения, будто очень реалистичная восковая статуя. Среди всех в заведении, он был всё равно что вековой дуб среди лиственниц, но несмотря на это – как-то умудрялся оставаться полностью инкогнито для каждого посетителя, будто его никто не видел.

Он смотрел в упор на Юдифь и Байлонга – с видом, будто он знал их уже сто лет как, и ждал от них чего-то...

Но взгляды всех остальных, включая двоих, будто сами огибали его. На столе перед ним – кипа ослепительно-ярких листовок о неком выступлении, «уникальном, и какому никогда не было и не будет равных – совсем скоро». Люди частенько подходили за ними – но никогда не смотрели на того, кто сидел за столом, и он сверлил заинтересованых неестественно-пристальным взглядом. Все из них говорили, с почти детским энтузиазмом и любопытством: "Надо же, такого точно раньше не было"!..

Все до единого, говорили одно и то же. И Драконес бессловесно кивал в ответ, докладывая ровно одну листовку вперёд.

Остальные выглядели не так примечательно — рабочие мужики, завзятые пьяницы, пара азартных игроков. Вокруг столиков скользили Серпенти с подносами, и до смешного вызывающим декольте. Заметив новые фигуры – та, что за барной стойкой, тут же заострила внимание на только вошедших девушке и парне. Они прошли дальше, к ней, присев на стулья – и тут же, сквозь шум таверны, понеслись едва слышимые шёпотки…

Большинство таких – расистские анекдоты, и что-то ещë, про Исёль-Утцев.

— Beatri-ix, dawno się nie widzieliśmy, kochanie! Nawet nie pomyślałem, że cię tu jeszcze zobaczę! — женщина раскинула руки в радушном приветственном жесте, пока Байлонг вопросительно посмотрел на свою спутницу – с нескрываемой тревогой. — Ja toż, Blanca… Cóż, czasy rzeczywiście się zmieniają. Nie masz nic przeciwko, żebyśmy porozmawiali, kochanie? — Oczywiście, moja dziewczyna! — женщина вытащила из ящичка небольшую бутылку в плетёной «корзинке» с биркой, украшенной затейливыми узорами, — Tutaj. «Złote maki», mocny napar jęczmienny — na specjalne okazje. Nie ma lepszego czasu niż teraźniejszość, prawda? — чёрная жидкость с терпким запахом ударилась о дно кружки, — A kim jest ten przystojny okaz, z tobą tutaj? Iselutez, widzę — Ach, jak cudownie, moja dziewczyno! —  Ha! Wcale nie, kochanie, tylko mój stary przyjaciel. Тригонкалвес напуганным взглядом следил за двумя дамами, обсуждающих неприличную для Исёль-Утских, абсолютно всех, понятий, тему – с почти что детской невинностью в лице. — Tylko przyjaciel?... Cholera. Miły facet, po prostu przyjaciel — to zbyt duża strata. Na twoim miejscu wyszłabym za niego od razu… — Серпенти крайне двусмысленно посверлила Байлонга взглядом, с ног до головы, — Albo przynajmniej na szybkie pieprzenie… Байлонг, как ему показалось, с силой подавился собственным существованием — старокоронский он знал далеко не идеально, но достаточно, чтобы полностью понять фразу «szybkie pieprzenie». — On jest «szermierzem», Blanca. Z osłon. — Powiedziałbym, że jestem zawiedziony… Ale cóż, wszyscy wiemy, gdzie jesteśmy. Z pewnością mogę utożsamić się z jego… preferencjami. — Извините, а вы о чëм тут говорите?... — Байлонг, алый как помидор, уже не мог позволить себе отмалчиваться. — Да ничего такого, — и в ус не дуя, ответила Юдифь, — Я просто защищаю твою честь. — Рассказывая, с кем я сплю, пока меня ебут глазами?! — тихо, но невероятно злобно, прошипел принц. — Бля-яха… — Серпенти на секунду застыла, будто растеряла разум — и, смущëнный смешок, перешедший во сдержанную матершину, — Я забыла, что ты старокоронский знаешь… Przeproś. — Чего?! — потеряв последнюю частицу выдержки, почти проревел Тригонкалвес. — Ой, блять! – княгиня чуть было не подавилась пивом со смеху, – «Przepraszam», Оговорилась, чутка... Юдифь отвлеклась, сделав ещё один хороший глоток – и каждый был для неё, как полноценный катарсис, после долгих и неоднократных столкновений с "кустарщиной". Хмель бил в голову неслабо, хоть и вкус при этом оставался весьма запоминающимся — в хорошем смысле. Юдифь было отлично известно, как много контрафактного алкоголя гуляет по Дужедуме, и о количестве самогонщиков, которое стало куда больше за последний год даже на глубоких окраинах. За этим никогда не следили особо пристально, да и  никто не защищён от влияния человеческого фактора, и попросту жалкой системы сертификации – а потому, алкоголь, не отдававший брагой и спиртом, был ей как бальзам на душу...

Девушка издала удовлетворённый шипящий выдох, а после, глянула на друга, мельком. Тут же сконфузилась — как же она так, ничего ему не предложила?

— Байлонг, тебе налить? — У нас вкусы немного разные… — А что насчёт вина? — Серпенти слегка ухмыльнулась. — А это можно, — выдал Байлонг с одухотворённым видом. — Нужно! Пара часов прошла быстро. А пара – превратилась во множество. Окончив напивательство, спустя долгие часы красочной болтовни — весёлые, и немного раскрасневшиеся рожи выпали за дверь.

За окном – целый рой мотыльков, и все до единого огромные, мрачных цветов, словно бы сидели на совещании, на окнах, карнизах, горшках, ящиках — в аккуратный ряд, что-то интеллигентно обсуждая…

— Отличное место... И контингент интересный, — бухтел юноша, продвигаясь по улице чуть ли не гуськом. — Конечно! Я херни не посоветую, — ответила девушка, зычно расхохотавшись. — Я помру, если не выясню, откуда тебя тебя тут знают. Вроде, тут все зашептались прямо, когда мы пришли... — Это из-за рожи твоей, августейшей. Я всë ещë тут среди дворянства, вообще-то – ты настолько нажрался, чтоль, что уже и это забыл? — И всë? Так просто? — Ну, так… Долгая история, — Серпенти тут же помрачнела, отвернувшись. Было видно, что история далеко не так проста. — Да мы и не торопимся никуда. — Дело в том, что я… Ну, вроде как, «работала» здесь… — Юдифь сделала воздушные кавычки, произнеся слово «работала» – но от шока Байлонга это не спасло; члюсть парня словно бы почти слетела с суставов, — Не надо на меня так смотреть, у меня была… Сложная жизнь. Ты уверен, что хочешь всё это слушать? Будет очень много соплей. — Икко да – я люблю истории. Серпенти упала на скамейку, оказавшуюся как раз рядом. Байлонг же – сел на бочку. — Od czego powinienem zacząć…? Крохотная и помучанная временем люлька однажды оказалась на пороге кулачного поместья — крупного, помпезного, но трухлявого и малоухоженного. Крик малышки вскоре привлёк внимание двух одиноких рабочих, что жили, бездетно, в той хибаре. Женщина выскочила тут же, будто бы по воле инстинкта — быстро подхватила люльку и унесла её в дом, улыбаясь. К люльке — как оказалось, была привязана записка на сухом, и пахнущем чем-то больничным, пергаменте: «Proszę, zaopiekuj się nią». Для своего отца — девочка была в первую очередь, как новая тягловая лошадь, но никак не дочь. Мать не измывалась над ней, пыталась заняться её воспитанием, сочувствуя — но ни разу не вставала на защиту полноценно. Всегда очевидный хрупкий паритет в еë решениях казался почти что пошлостью. И вот, ей исполнилось семь — и еë поставили перед фактом. Когда-то, её мать была очень богата, будучи одной из бургомистров Министерства Развлекательной Деятельности и Культуры. Но однажды, она перешла дорогу своим вышестоящим, не желая молчать о случаях крупного воровства из бюджета — и, «выяснилось», что она имеет заболевания душевные. У неё немедленно отозвали и право на работу в любых подобных инстанциях, и дворянский статус…

Никаких объяснений более.

И к полудню, словно по неведомой воле судьбы — порог их дома переступил виконт, со столицы, и сопровождение двух солдат, в чудовищно грузной, угрожающей броне следом, как две его тени. Чёрная, как сама ночь, накидка, обитая шерстью лисицы, цветом алой крови, множество золотых цепей и перстней, и могучая лакированная трость. Что отец, что мать — тут же рухнули ниц, едва они завидели не его, но саму эту трость.

Причины — никто не объяснил.

Мать умоляла не забирать их единственное дитя — но просила она отчего-то не виконта, но своего мужа. Он сам, глухой к еë словам — просто смотрел, как Юдифь уводят прочь, в неизвестность. Единственные вещи, которые она запомнила, сама не зная, отчего они еë так врезались в память — были странные обрывки какого-то длительного и напряжëнного обсуждения меж солдатами и виконтом, переполненного необъяснимой агрессией, сожалениями и неизвестными словами.

Будто бы нечто заставило еë запомнить. Нечто, внутри.

— Надеюсь, что мы успеем решить вопрос до факта нападения. — Влодэк сообщал лишь о гипотезе — а не о фактах. Мы не знаем, прав ли он в своих догадках. — Мы и об Апостолах, знаем-то — с хер собачий. Даже просто идти за ней — равно самоубийству, и все это — ради какой-то...? — Оставь вопросы гипотетики и доказательной работы Влодэку — ты просто солдат, и ты, сейчас — просто работаешь. — С каких пор вообще Прелаты Его священной Когорты, блять, творят такую пакость?! Во что нас с тобой превратила вся эта система сучьих Министерств?! Ты же сам понимаешь, блять, Захариас — так быть не должно! — Если бы Понтифик был «в себе» — то он бы сделал так же, и не вставал бы на пути Стражевьяры. Факт, что ты вовсе имеешь право знать обо всех этих вещах, Кржиштоф — это благословение и честь. — Мы сами себя уничтожаем — а ты гордо прославляешь этот ебучий гнус! — Василий, даже что фамилия твоя — Бургундский, тебя от смерти не спасëт, если ты будешь открывать рот, так, на Влодэка. — Да позволь мне, блять, тебя вразумить, наконец!... — Не ропщи на волю Божью, Василий. Наша доля — служить Экклезиархии, и еë решения — это воля Божья. Влодэк — наш деловой партнëр, и эта мирская чëта угодна Богу. — Сука, избавь меня от этого капелланского блядословия, будь другом? Это богохульство, даже вовсе так выражаться, не говоря уж про то, что мы творим, сейчас!… — Я не рискую вставать на пути у Алого Венца, и вам двоим — тоже, этого не рекомендую. Или Вальпургиева Ночь — для вас, всë ещë галлюцинация, быть может? Видения Тагирион и Гамалиэль, то, как они себя явили, едва Экклезиархия рискнула возомнить себя выше Бога — для вас, «белка», с самогона?...

Тишина, которая была слишком звучной, чтобы еë не запомнить.

— Ваше молчание — самый верный ответ из возможных. Для привыкших работать с «грязью» — вы оба какие-то больно истеричные. Пошевеливайтесь, и не пиздите о том, чего не вам, и не мне, решать. Мужчина привёл ребëнка в свои покои — до слепоты дорого обставленный кабинет; Мебель из чёрного дерева, обивка из кожи, множество драгоценных безделушек — Серпенти гордо окинул своё воплощённое напоминание о великом достатке взглядом, а затем, обратился к девочке. — Приветствую в моей скромной обители, — крамольно улыбнулся змей, положив руку девочке на плечо. Та стояла недвижимо, будто статуя. Был ли то страх или что-то иное — она не знала. Она даже не шелохнулась, когда вельможа коснулся её тонкой шеи. Казалось будто он мог переломить её хребет надвое, даже не заметив... — Как зовут эту юную особу? — мужчина приблизился к лицу девочки, пытаясь будто что-то разглядеть в её золотистых глазах. — Юдифь, — ответила та сухо, опуская взгляд. Мужчина задержал свой взор на ней чуть более — вдруг, отстранился, подойдя к окну и уперевшись руками в подоконник. Он что-то тихо прошипел себе под нос — опущенная голова, сгорбленная спина. — Моё имя — Захариас. Будем знакомы. За окном — мрачный и прекрасный город. Горожане торопливо шли по улицам: дамы в изящных платьях, корсетах и с зонтиками, в изысканными украшениях, мужчины — в накрахмаленных фраках и пиджаках, виднелись котелки, цилиндры, трости. Вдаль — ухоженные мостовые, что порой заливались помоями. Недавно на этой самой улице вырезали целую семью. Приют для прокажённых был совсем недалеко — богатые особы хотели от него избавиться, ибо тот портил вид. Город только недавно пережил волну потрясений — страшный пожар, уничтоживший целый район, затем, война, а после — холера. Город хрупок, болен, безумен. Пропитан кровью и гноем. Улит алкоголем и мочой. Завален трупами и бумагой...

И потому, он так прекрасен.

— Красиво здесь, — сказала девочка. — Несомненно, дорогая моя. К слову… Моё дело — большое. Одна такая часть — заведующий одного публичного дома. В нëм — будешь работать ты. Юдифь не отреагировала. Вдруг — кивнула, будто поняла, что ей предстоит. — Избавьте её от одежды. Глаза девочки округлились. Мелкая дрожь начала бить её тело. — Н-не… На-адо...! Слёзы побежали по щекам. Тонкая струя мочи устремилась на пол. Захариас мрачно замолк, закусив губу и, будто невзначай, отвернувшись. Трость в его ладони едва слышно затрещала. — Какой позор… Что ж, неважно. Он поднял кафтан Юдифь и кинул на лужу, встав поверх. Девочка дрожала, стиснув зубы и вздымая голову к потолку. — Многие заплатят за твою работу хорошую цену, Юдифь. Она лишь продолжала хныкать. Стражники выдали ей поношенные тряпки — приличную одежду ей бы выдали уже внутри здания. Мужчина цыкнул и погнал еë прочь, под наблюдением двоих — и после, тяжело осел в кресло, держась за голову. Стеклянный звон, блеск фужера под робким светом свечей — под звук тихой матершины Захариаса. Запах дорогого брэнди вернул каплю ясности в разум, терзаемый мигренью... — Иногда… Становится, всë это, уж слишком тошнотворно… Даже по моим меркам. Ранняя весна. Оттепель едва-едва, тихими, аккуратными шагами пробиралась по мощёным мостовым. Морозный ветер, словно освистывавший изящные дома, навевал озноб. После минут пятнадцати непрерывного торопливого шага, трое добрались до пожухлого массивного дома с широкими окнами — он больше напоминал небольшой дворец, нежели бордель.

С фронтона здания свисал пафосного вида кирпично-красный стяг с гербом, и, рядом — огромная вывеска: «Bursztynowa Wilczyca».

За время, пока Юдифь довелось там провести — в ноздри навсегда въелся запах алкоголя и вульгарного парфюма, лица пьяных и перевозбуждëнных мужчин, без капли стыда прижимавших к себе обслугу. Девушки окружили Юдифь, сопровождая надоедливые расспросы о прошлом оборванки сочувствующими охами и вздохами. Этот случай был ни с чем не сравним в жизни крестьянской девчушки — она никогда не получала столько внимания и сопереживания, и голова тут же пошла кругом. Ей дали отдохнуть день в уютных покоях, что ныне никто не занимал, а на следующий — девушки провели полный курс сексуального образования.

После нескольких дней теоретического обучения, Юдифь знала всё, что нужно, для работы, и оставалось лишь самое страшное — практика.

***

— Слухи не врали… Я так давно не видал столь прекрасной девушки! Серпенти подошёл ближе и прикоснулся к её телу. Она дёрнулась и чуть было не расплакалась, но сумела подавить в себе эти чувства. — Твои груди великолепны, Юдифь, — приглушённо произнёс мужчина. Сначала — поцелуй, как учили. Серпенти несмело прикоснулась к губам мужчины и тот быстро перехватил инициативу. Его мозолистые руки обхватили юное тело, нежно лаская спину, шею, грудь, вдруг — припал к её шее, жадно впиваясь в неё. Юдифь отстранилась и принялась расстёгивать кафтан Серпенти — «делай это медленно, провоцируй на нетерпение».

Мужчина повалил девочку на постель, что тихо заскрипела от тяжести двух тел. Раздевать свою любовницу ему не пришлось — её одежда ничего не прятала.

— Моё имя — Вацлав, — сказал мужчина вдруг, — Думаю, сказать будет вежливо, — затем, он незатейливо рассмеялся, — Я запоздал с этим немного — но лучше поздно, чем никогда, верно? Змей начал покрывать тело Юдифь нежными поцелуями, спускаясь от губ её до шеи, до груди. Ей очень повезло, что её первый мужчина столь «обходителен» — еë готовили терпеть даже худшее. Вацлав начал спускаться ниже, лаская живот девочки, отчего она рефлекторно схватилась за его голову. Уыбнулся, и пронзил влагалище языком. Громкий стон. Головокружительное и необъяснимое ощущение, казалось, длилось целую вечность, но вот, Вацлав прервался, избавившись от своей одежды полностью... — Пожалуй, моя очередь? — мужчина ехидно усмехнулся. Его смех звучал столь невинно, что девочка не могла даже подумать, что этот человек способен причинить кому-то вред — про какой о нëм говорили остальные работницы. Заместитель председателя городского совета, получал не много — и эти деньги решил потратить именно здесь. У него была своя семья — жена и маленькая дочь. Его жена, увы, не могла его удовлетворить, а потому, явился сюда. Девушки крайне надеялись, что то, что он делал со своей дочерью, не отразится на Юдифь — она сама не могла даже понять, о чëм они вовсе говорили.

Но от этого, отчего-то, становилось крайне тревожно.

Юдифь стиснула зубы — мужчина быстро набирал темп. Кровать тряслась и громко скрипела, голоса эхом отзывались по комнате, укрытой пеленой света алых фонарей. Это продолжалось словно бы вечность. Непонятные ощущения — болезненные, приятные, странные, пугающие… Вдруг — мужчина поцеловал девочку в живот, собрал вещи, оделся, и тут же — вне покоев, за порог, словно бы мгновенно. Похоже, что кончил он вовне — и, как Юдифь говорили, это было «и невероятным везением, и невероятной выгодой»…

Она, всë же, не до конца понимала, что вообще может быть хорошего во всëм из этого. «Это просто работа, нет»?

Всё куртизанки были неописуемо горды за Юдифь — первый опыт, и клиент остался крайне доволен, а помимо прочего, ещë и выкатил крупную сумму на фуршет «для всех». Юдифь не захотела праздновать, ответив, что была не в настроении, и слишком уставшей...

Причина — никого не волновала.

Стол был заставлен печёным мясом, закусками и бутылками крепкого, и не очень, алкоголя, и, Юдифь — во главе стола. Обсуждения были, порой, далеко не так хороши, как ей бы хотелось — в основном упирались в «рабочие» темы: этот «кончил почти сразу», этот «чуть член себе не сломал, пока входил», другой — «нажрался и вырубился, и заблевал всю постель»… — Сегодня — знаменательный день для нашей новой подруги, — Бланка резво подняла чарку в воздух, пивная пена окропила стол — Юдифь сегодня стала женщиной! Twoje zdrowie, moja droga!  — Twoje zdrowie! — взревел хор женских голосов. Алкоголь тёк рекой, а закуски улетали со стола за считанные минуты. Застолье продолжалось всю ночь и до самого утра. С рассветом, когда загремели древние колокола великих церквей, вся компания валялась по залу, где не попадя — и "работа в похмелье была настоящей пыткой"...

***

И, явились Захариас и некий рослый, старый мужчина, одетый ещё стократ краше, чем его спутник. Едва зашли — напряжение в воздухе показалось почти что осязаемым. Лица всех в секунду побледнели, и — ниц, каждый, кто вовсе был в зале. — Добрый вечер, дамы и господа, — поздоровался вельможа, отвесив небольшой реверанс — ваш гость — Венцеслав Светозарный Август-Черворэце Второй, суверенный владыка земель Старокоронских, великий самодержавный князь владений Высокакреви и Пырвеимени, и прочая, прочая, прочая. Окажите ему достойный августейшей персоны приём!

***

Стол, за который двое собирались сесть двое — за мгновение стал чище слезы младенца, а все, кто заседал до прихода Венцеслава, словно испарились на месте. У стен публичного дома теперь стоял полный отряд гусарской гвардии, а рядом — величественная бричка. Не было во всём Морхольте такого человека, что любил азартные игры сильнее, чем великий князь…

Вопросы и сомнения в такой привычке — давно не звучали, по весьма очевидной причине.

***

Но всего один посетитель остался. Чуть поодаль, в одиночестве – Драконес, в крайне вычурном плаще в чёрно-белую клетку и в жутковатой маске, словно некий цирковой наряд, без малейшего движения, будто очень реалистичная восковая статуя. Среди всех в заведении, он был всё равно что вековой дуб среди лиственниц, но несмотря на это – как-то умудрялся оставаться полностью инкогнито для каждого, будто его никто не видел.

Он смотрел в упор на Захариаса и Венцеслава – с видом, будто он знал их уже сто лет как, и ждал от них чего-то...

Но взгляды всех остальных, включая двоих, будто сами огибали его. На столе перед ним – кипа ослепительно-ярких листовок о неком выступлении, «уникальном, и какому никогда не было и не будет равных – совсем скоро». Никто не смотрел на того, кто сидел за столом, и сверлил заинтересованых неестественно-пристальным взглядом. Князь и министр, с почти детским энтузиазмом и любопытством, выпалили: "Надо же, такого точно раньше было"!..

И Драконес бессловесно кивнул обоим в ответ, доложив ровно одну листовку вперёд.

—  Что вы желаете, могучие мужи? — произнесла Юдифь, чуть дрожа. — Выпить. Всё, что можете предложить — то и несите. — Twoja wola jest prawem, Wasza Wysokość, – ответила девочка. Князь чуть было не врезал себе ладонью по лбу от шока – и лишь благодаря выдержке, не шелохнулся, и виду никак не подал. Но каннонада матерной речи, легко читаемые в его, словно воспламенившемся, взгляде – казалось, довели до микроинфаркта половину работниц заведения, и его собственного компаньона. На стол — две бутылки ячменного пива. «Złote Maki, лучшее во всём Морхольте – лучше не придумали», – как гласила печатная бирка с пивоварни. Выпив по чарочке, мужчины принялись раскидывать карты, за приглушëнной беседой, которая быстро превратилась в почти что один сплошной иронический пассаж. — Это опять припизды Влодэка, верно? — процедил Венцеслав, провернув туза треф в ладони. — Да, Ваше Высочество. Он по-прежнему считает, что сможет найти «больше способов» удержать страну от хаоса. — Ага, добавив больше, — старик фыркнул, и министр прозаично кивнул в ответ, — Гениален, как политик — ничего не скажу. Мне ведь явно мало дел, окромя как разгребать его дерьмо, по всему княжеству. — Почему Вы не желаете его отстранить, владыка? На его счету – уже куда больше огрех, чем вообще любая инстанция может себе позволить. Ещё пара таких фокусов – и весь Главмин пойдёт под раздачу. Бля, раскулачат ещё, как в Граноле, в пятьдесят шестом... — А ты сможешь мозжечок, свой, от дел отстранить, скажи? Тебя ж до сих пор от повозок укачивает. Возьми, его, да уволь, из черепной коробки. И скажи ему, обязательно, что он должен был быть патриотом-монархистом, что Корону подставлял, и вообще, ему повезло, что без "мокрухи" – чтобы, потом, проблем не было, с недопониманием, — острый взгляд Венцеслава был словно удар по лицу для Захариаса, — Этот вертухай заведует работой, которую никто лучше него не сделает. Но засовывать в бордель мелкую девку, от которой хтонической силой несëт за милю — это уже не то что просто долбоебизм, это, блять, педофилия, святотатство и откровенный терракт. Это никак уже цензурно не назовёшь – мне надо будет с головы до ног, тогда, этого психопата, конченого, "отцензурить", к хуям собачьим, чтобы выражение, политкорректно, составить. — Так Вы тоже заметили, Ваше Высочество?... — Да нет, конечно — как же мне, архиепископу Священной Когорты, суметь заметить концетрированный хтонический кал, который тут носится, и сшибает своим существованием нарратив? Конечно не заметил — куда ж, мне, дурачку крестьянскому. — Прошу извинить, владыка, я не об этом спросить хотел. Вы тоже подозреваете, что Влодэк и его мотивы – не слишком-то стыкуются с интересами Княжеского Интегративного?... — Главмин-то, и меня – волновать должен? Влодэк может быть хоть триста раз политтерорристом – но он, хотя бы Договором Норд-Гвязды и Постановлением от 34-го Бялы-Ласа, сделал для моей, лично, безопасности больше, чем эти накрахмаленные огузки в кабинетах — за годы выслуги, вместе взятые. И это даже близко не все его заслуги, — князь зычно просмеялся и помотал головой – будто от невероятно хорошей шутки, — Он им не нравится – потому что он их работу исполняет лучше, и в одно лицо, и притом, не отчитывается. Боятся, ботинком под гузно, и на выход – получить. Заинтересованность, его, в эффективности работы политмашины – даже не может быть поставлена под сомнение. Хоть он и делает это всё, сам, как машина, нахуй, бездушная. — Ваша воля. Для меня лично – незаменимых не бывает. Итак, что будем делать сейчас, Ваше Высочество?... – Захариас ехидно улыбнулся, – Как и всегда — импровизация? — Хорошо меня знаешь, Захариас... — ...Нет троек? — выпалил он нарочито громко, и подозвал жестом девочку, — Что ж, лично Вам, Ваше Высочество, предлагаю эту барышню, — он приобнял Юдифь, — Наше лучшее приобретение. Как от сердца отрываю. — И что же ты предлагаешь мне с ней делать, м? — князь засмеялся рокочущим, как гром во время жестокого ливня, смехом, —  Вижу, что девчонка хороша во всём —но всё же. — Да хотя бы в служанки, о солнцеликий господарь. — Известно тебе, Захариас, что сталась беда со здоровьем моей любимой княгини, — Венцеслав почесал рыжую, пышную бороду; в его глазах проскочила яркая хитрая искра, — Бесплодие. А посему, могу взять её на попечение. Думаю, что выйдет из этой девчушки недурная княгиня. — Превосходная мысль, Ваше Высокоблагородие, — поддержал идею своего господина Захариас. Юдифь, услышав эти слова, едва не рухнула на пол от шока. Та самая её «странность» — она знала, всему виной только это, но происходящее вокруг — уже откровенно за гранью невозможного. Игра продолжилась. Двое сражались за столом, взгляды пылали азартом, никто не хотел уступать… —  И вот тебе один король, второй, и, туз. Ха! Победа, как всегда, за мной, — гордо объявил князь. — Я умываю руки, Ваше Высочество. Победа Ваша по праву. И теперь, эта чудесная леди — в Вашем полном распоряжении. Княгиня Изабелла поначалу пришла в неописуемую ярость, но быстро, «странность» Юдифь решила этот вопрос — женщина едва ли не во мгновение успокоилась и приняла гостью. И более того — была рада воспитать девочку, как свою родную дочь. Сила «причуды» девочки росла всё больше и больше — её дух позволял ей творить любые, даже самые сумасбродные вещи, совершенно безнаказанно, будто бы всех это только умиляло... Но, разумеется, она видела лишь то, что ей говорили, и скромные выводы, на основе этих же слов. Она не могла знать и половины того, что происходило на деле, вокруг неë. Знали лишь Венцеслав и Изабелла, пока Влодэк, как и ранее, всегда был где-то недалеко, наблюдая, планируя, экспериментируя… «Настоящая власть в Морхольте, — как чернокнижник очень любил напоминать при первом знаке сомнений, — никогда не принадлежала людям, и не могла». «Настоящий источник власти, — как мужчина снова и снова декламировал всем своим оппонентам, — Чистая Тьма, прародитель всего, что было, есть, и будет…

И Морхольт — есть первозданные владения изначальной, божественной Тьмы. И мы — исконная династия Еë».

***

Байлонг вдруг отвлëкся на внезапный звук — громкий шелест, будто вихрь и множество листьев. Стая мотыльков вдруг взметнулась с крыш. И, в недалёком переулке промелькнул знакомый силуэт…

— Ма-а… Это часом не…? — пробормотал Байлонг, тут же будто потянувшись вслед ушедшему. — Байлонг, ты куда?... Ты что там увидел? Байлонг, блять! Рванув вперед вслед за принцем, Юдифь попыталась его остановить, но вдруг поняла, что бежит вместе с ним. — Байлонг, мы за чем бежим, блять, вообще?… — А это наш давний знакомый. Погоня продолжалась какое-то время — и силуэт свернул в переулок. Пара рывком влетела в незнакомый дворик — тени и след простыл. — Ты же сюда свернул… — Да за кем ты, блять, носишься, дебил?! — Сейчас узнаешь, — загадочно процедил Байлонг, тут же после обернувшись к алькову вдали, — Выходи на свет. Это приказ. Во тьме что-то зазвенело. Тонкий блик лунного света отразился в затенённом углу. — Да ну нах… Чи-Шань? Неужто, ты? — Мать-Земля да проложит вам дорогу, — ответил скофуженный отомодари. — Отец-Небо да осветит твой путь. Что забыл, тут? — остро спросил парень, с очевидной злостью, будто бы уже сделал все выводы сам, заранее. — У меня здесь есть связи, друзья, господарь — для меня неожиданно, что Вы тоже здесь. — У Исёль-Утцев — неисчерпаемо предрассудков о Морхольте, — Юдифь тут же вышла вперëд, руки за спиной, в лице — холодный и едкий апломб, — Мне ли не знать. Пиздишь. — Ничего подобного. У меня здесь свои дела, — мужчина выпрямился, будто ктото сказал «смирно». — Ты говорил, что ты здесь из-за друзей. Ничего, если скажешь, как их зовут? — девушка мрачно наклонилась в сторону отомодари, еë улыбка в момент стала неописуемо злорадной и пугающей. — Это конфиденциально, госпожа Юдифь, — тут же выпалил мужчина, смотря неотрывно ей в глаза, словно бы перестав дышать на пару секунд — с лицом бледнее костной пыли, явно желая взреветь пару оправдательных, вперемешку с матом. — Ой, надо же, какая жалость. Скрываешь информацию от своего будущего владыки? Байлонг, смотри — он тут, похоже, регицид замышляет… — Блять, да никогда бы я не посмел такого, сука, делать! — будто вскипая, рычал гвардеец, — Никто, блять, не имеет права обвинять меня в предательстве, ëб твою мать, да ещë и без доказательств!… — А ну-ка успокоился, и сказал, что ты тут делаешь, — тут же яростно вмешался Байлонг, закрыв собой подругу, — Немедленно. — Йян’та, йян’та!... Прошу простить меня, Ваше Сиятельство, — мужчина тут же рухнул в земном поклоне, чем и извиняясь, — Владыка Сёнг-Ил и господарыня Марико попросили меня приглядеть за принцем, пока он в отъезде. — Ха, пиздабол! — торжествующе воскликнула Юдифь, — И зачем? — Они беспокоятся о… «Дурном влиянии госпожи Юдифь на принца». — Kurwa… — девушка злобно сплюнула на землю, сжав кулаки, — Так и знала. Зуб даю, блять, Байлонг — это твоя мать настояла. — Да я не спорю. Я всё-таки вас заметил, господин Чи-Шань. Плохо справляетесь. — Прошу прощения за наглость, господарь Байлонг, но прошло уже несколько дней как я начал следить — и заметили Вы меня только сейчас, — ухмыльнулся гвардеец. — Ма-а, молодец, какой, нарисовался, — юноша озлобленно и тяжко вздохнул, скривив озлобленное лицо и словно бы попытался дать гвардейцу пощëчину взглядом, — Меня начинает откровенно раздражать гиперопека моей матери. — Вновь, простите за наглость, господарь Байлонг— но Ваша мать, да охранят вовеки её Великие Духи, хочет, как лучше. И её опасения — небезосновательны. — А ты ничего не перепутал ли, Чи-Шань, так моë терпение испытывать? — гаркнул Байлонг, уже крепко сжав кулаки, — Ты в отцы, мне, метишь, или просто из меня шлюху, свою, вообразил, с этим покровительством?! Может, мне тебя, теперь, аманн-хэ называть?! — Г-господарь, я даже близко не~! — Hej, wy trzej! — кто-то окликнул компанию. Троица обернулась. Перед ними, будто из воздуха явившись, стояла группа головорезов. Плащи, странное оружие, замызганная в грязи, но явно качественная материя одежды, матëрость в лицах, пустые и холодные взгляды, крепкий хват на оружии и мертвенное спокойствие в каждом движении и слове — всë говорило о том, что это были профессионалы, а не простые бандиты, создавая отчëтливое в впечатление, что некто «заказал» кого-то из троих…

Вокруг, снова, будто в предзнаменование, на каждом фонарном столбе, как будто ожидая – по огромному мотыльку.

— A co wy wszyscy robicie na ulicach o tak późnej porze? Naruszenie godziny policyjnej, wiesz? — Юдифь, что они лопочут? — тихо спросил юноша у подруги с обеспокоенным видом. — Разбойники, — до боли буднично, ответила она, — Вымогают деньги. Dobra, nie chcemy żadnych kłopotów — ile chcesz? — Jaka z ciebie mądra pani. Powiedzmy — sto dwadzieścia księżyców, a zapomnimy o tym drobnym nieporozumieniu… — ответил Серпенти, что был, похоже, главарём. Остальные стояли чуть поодаль и, похоже, ждали команды от него. Возникал вопрос — почему именно, они что-либо вымогали. Они не были похожи на кого-то, кто действительно стал бы заморачиваться «переговорами». Трое, позади, смотрели в упор на Чи-Шаня, иных же — словно бы для них и не было вовсе. — Sto dwadzieścia?! Chciwie pedałzy — to bezczelne nawet dla włamywacza! Sama odbębne wam łykawçy tylko po to, gówniarze pierdołny! — заревела девушка, будто бы эта сумма, и только, оскорбила еë лично. — Юдифь?... — Чи-Шань, не стой столбом — проучи этих недоразвитых. Все выхватили оружие. Байлонг отчего-то выглядел глубоко испуганным и одновременно разъярëнным. — Podjąłeś złą decyzję. Их оружие выглядело древним, до боли затейливые украшения на каждом сантиметре лезвий — эти исторические артефакты наверняка прошли через множество поколений и были украдены аккурат из чьей-то личной коллекции… А может, переданы лично, с неким замыслом — и, не исключено, что именно каковой трое, вскоре, на себе бы испытали. — Мне кажется, что это плохая идея, — роптал Байлонг, хоть и вышел вперёд первее всех. — Да похуй. Прибъём их! — задорно выкрикнула княгиня. Главарь стремительно понёсся вперёд — со скоростью, какой не могло быть у человека. Толчок — бандит мгновенно отпрянул, и, резвый выпад — по открывшемуся флангу гвардейца. Чи-Шань парировал, три оборота копья — молниеносно ударил в ответ, джамадхар заскользил по древку, скрежеща, снял тонкую щепу, вперëд — звон, лезвие отбито не менее быстрым ударом, оставив лишь порез. Будь он хоть немногим медленней — его горло бы было прошито насквозь... Но мужчина, вдруг, отчего-то очень тяжело задышал, словно его горло парализовало. Жар, гул в ушах, непосильная тошнота — лапы отомодари подкосились, стук грохочущего сердца начал становиться всë тише. Плоть — в черноту, всë дальше, от горла, и по всему телу.

Не успев и понять случившегося — Чи-Шань рухнул замертво.

Юдифь давала ошеломляюще сильный отпор мужчине, что был заметно опытнее, больше и сильнее — клинки скрещивались каждое мгновение век, звон, искры, двое двигались, будто танцуя. С ослепительной скоростью, мародëр выбил оружие из рук Юдифь — но та, будто эквилибрист, умудрилась схватить тот на лету, хвостом, за один крайне ловкий поворот. Порез на груди княгини был совсем неглубоким, но тело будто бы отяжелело — усталость, невыносимая, земля ушла из-под ног. Прошлая паника, ярость, решимость — исчезли, утихли, и дыхание начало утихать. Абсолютное чувство покоя укрыло тело девушки, будто тяжëлая, теплая пелена — исчезли холод, страх, любые мысли. Юдифь рухнула следом…

И, прекратила дышать.

Байлонг попытался предвосхитить удар, резкое движение в сердце — отразил, мгновенный оборот, и кинжал проскользил по рукаву мародëра. Плоть — не задета, но сам мужчина словно бы остался под впечатлением. Байлонг поднял ладонь в боевом жесте — довольная ухмылка в ответ. Десятки ударов, отличная тактика, никто бы не смог уклониться от всех. Но скорость реакции главаря была чем-то совершенно иным — отразил каждый, будто это ничего не стоило. Это продолжалось уже минутами напролёт, что были будто долгие часы — ни один не отдавал преимущества другому.

Удар в подсечке, прыжок, и…

— Dobranoc. Треугольное лезвие джамадхара — теперь, в сердце Байлонга. Хрип, сгусток крови изо рта, ужас, охвативший каждую клетку тела. Парень судорожно хватал ртом воздух, судорожно, отчаянно пытаяясь убрать оружие быстро слабеющими ладонями…

И, рухнул на спину, истëкший кровью.

— Kolejna dobrze wykonana praca… — вальяжно потянувшись над трупом, пробубнил мужчина.

— That was not a good decision indeed.

Мужчина обернулся, мельком услышав странный, пугающий звук, будто бы отовсюду сразу — решил поскорее забрать оружие и уйти, но…

Лезвие застряло.

Пытался вытащить, но безуспешно. Мародёр разозлился, но сердцем чуял что-то странное во всём этом. Улица давно погрузилась во тьму — но мародëр был готов поклясться, что здесь темнота была куда глубже, чем обычно. Он всë тянул, тянул — и, вдруг, что-то потянуло в ответ. Слишком большая сила, чтобы он мог ей хоть что-то противопоставить, мужчина начал паниковать, и едва оружие исчезло внутри мëртвого тела, и само тело сгинуло следом — он, пятясь, омертвевшими глазами неотрывно наблюдал за тем, что будет происходить дальше… — Co do diabła się tu wyprawia?! — проорал главарь, — Kto mówił?! Pokaż się! — Hej, dlaczego zadzierasz z tym frajerem? — крикнул главарю кто-то из его «шестëрок», — Nie wiem, po prostu skręć mu kark czy coś! Улица, была полна чистой темноты, и воздух –  будто бы дрожал, как от пламени. Он был готов поклясться, что кто-то или что-то зовёт его глубже, в никуда. Уже вплотную, прислушиваясь — он стоял подле бездны, где совсем недавно был труп убитого им юноши. Тихий, вкрадчивый, иглами впивающийся в мозг шёпот…

— My, the performance starts earlier, it seems…

Глаза, в которых разверзалась пасть бездны, без ничего — смотрели на пятящегося Серпенти в упор. Драконес, в крайне вычурном плаще в чёрно-белую клетку и жутковатой маске, словно некий цирковой наряд, без малейшего движения, будто очень реалистичная восковая статуя. Среди громил-мародёров, он был всё равно что вековой дуб среди лиственниц, и его присутствие было необозримым, огромным, всеобъемлющим, и никто не мог увидеть его полностью – силует перед ними был не больше, чем маленькой линией, от реального, безграничного его присутствия.

Он смотрел в упор на троих дрожащих от ужаса мужчин в возрасте – с видом, будто он знал их уже сто лет как, и ждал от них чего-то...

Но взгляды будто сами огибали его, куда-то мимо. Мародëры кричали по сторонам, шли на ответ — но не могли найти. Речь — слишком далеко, слишком скомканно, и всегда где-то не там. Звуки — то знакомый тревожный голос потерявшихся соратников, то чей-то смех, эхом, где-то будто бы почти у самого уха, но постоянно — никого рядом...

Красные, багровые искры, словно фонарь рыбы-удильщика. Грохот копыт, треск огней, скрежет трущегося металла и пластика.

Уже не способный понять куда — главарь бежал, сломя голову, пытаясь не кричать. Пытаясь не давать ужасу сковать тело, пока смех и неправильные голоса, чем-то похожие на речь его пособников— преследовали непрерывно, и будто бы всё ближе; он обернулся — почудились чьи-то прикосновения; чьё-то дыхание — горячее, словно пылающий уголь, на его шее, затылке, спине; запах лимона и сгорающих волос. Глаза тщетно пытались отыскать хотя бы намёк на путь, зацепиться хоть за что-то, он оборачивался, рыча ругательства — нет, никого рядом. С ним играли. Будто раненый воробей и матёрая, дикая кошка. И ему было не убежать — спустя бесчисленные мили по невозможному переулку, он начал догадываться, что это может быть ловушкой без выхода. Снова — крики, за спиной. Уже саднящее сердце, что вот-вот бы и разорвалось от перенапряжения. Истерический, чудовищный смех, грохочущий прямо ему в уши — чьи-то ладони оказались на его плечах. Из абсолютной тьмы — свет, все цвета, все палитры и тона одновременно. Улица наполнилась... Нет, не людьми. Кем-то, кто очень на них походил...

Мародëр не смог заставить себя обернуться.

— Do not fret, bulky one. I've got a place in my troop, just for you. And for your... Associates, too.

Сотни одинаковых, симметричных лиц; разная форма губ, носа, бровей, черепа – но совершенно одинаковых, синтетических волос, кожных покровов и глаз; это была ловушка, которая словно бы и не пыталась притворяться, демонстративно громыхала металлом, мрамором, пластиком, латунью — словно бы вся не-улица была частью чего-то целого, разумного, и гордого собой в своей больной, ненормальной «инаковости»; незнакомый текст на непонятном языке на вывесках и знаках, ни на что не похожий; приятный запах чего-то, что не могло быть съедобным; воздух, такой же статичный и фальшивый, как и каждый миллиметр этой наглой, озлобленной, презрительной пародии на "настоящее“ существование...

И это существование, фальшивое – не хотело ничего больше, как сожрать с потрохами "настоящее", поглотить каждую мысль и идею что были и будут. Предвосхитить их. Ассимилировать их. Создать из них идеального, самоосознающего Симулякра.

— Come closer. Everything is welcome at the Court of Disfigured. We will be glad to accommodate you into the bestest self you could've ever had!

Он смотрел пристально на троих, не способных увидеть сквозь синтетический дым и зарево калейдоскопа слепящих цветов улицы. Они подняли взгляд, напуганные, слезящиеся глаза устремились ко спасению облаков и небес, и... Выше – ничего не было, для их, обезображенных ужасом, вглядов. Лишь абсолютное величие. Абсолютное великолепие. Абсолютная красота...

Равно как абсолютный кошмар, абсолютная боль и абсолютное страдание. В небе – было Это, и ничего, кроме Этого.

— Rejoice, people of no-human! The guests have decided to stay! They will bloom and thrive from their pitiful fleshy appendages!

— Co to kurwa jest?!... Gdzie jesteśmy?! — Musimy się stąd wydostać, i to szybko!

— We are the Court! – вся улица обернулась в натужно-радостном выкрике.

Явились чьи-то руки. Тонкие пальцы, длинные, словно паучьи лапы; скрюченные когти, подобно орлиным, украшенные сусальным золотом; сквозь мягко-алую синтетическую кожу их ладоней сияло газовое синее пламя.

— We are the Crimson Crown's proud servants!

В одно, почти что отрепетированное движение, пальцы крепко вцепились в их плоть, пронзая кожу, мышцы, кости — их вены наполнялись консервантами, ртутью, нефтью, с треском разрывая сантиметр за сантиметр сухожилия и мышечную ткань; жировая ткань сжималась и иссыхала, обращаясь в неподвижный силикат; с каждым натужным, отчаянным вздохом, их внутренние органы всё больше превращались в неопознаваемую кашу, напоминавшую мясные презервы; они более не могли кричать – но метающийся взгляд был полон боли и агонии; когда голоса их уже бесследно растворились в формальдегиде и поливинилхлориде, только их глаза – надрывно вопили, без единого звука.

— WE ARE – ONE, UNDIVIDED, TRUE DREAD!

Юноша быстро пришёл в себя, с криком и в холодном поту, а чуть позднее — все остальные. Никто не мог вспомнить, что произошло. Единственное – голос, непохожий ни на что, и похожий на всё одновременно...

—  «You will never be alone ever again. You can count on that».

***

До безумия пристыженный и подавленный Байлонг, после долгих уговоров княгини — всё же согласился переночевать вместе с обоими в одном доме, мотивируя это «возможностью загладить вину перед Чи-Шанем и Юдифь» — правда, не объясняя, какую именно. Сам дом — небольшая летняя резиденция, пожалованная для приëмной дочери князем Венцеславем, куда он и сам иногда заходил, проверить, не уничтожена ли она ещё, и всегда лично — зная, что Юдифь может убедить кого угодно, и в чëм угодно. Поздний вечер. Между вечно беспокойными Байлонгом и Чи-Шанем завязалась беседа — а Юдифь, под странным предлогом ушла, дав им время наедине. Слегка меланхоличный медный полумесяц, затянутый пеленой облаков, своим светом направил разговор в такое же русло. Замысел Юдифь стал понятен тут же, для Байлонга, спустя пару мгновений в этой тихой и умиротворëнной атмосфере — он перебрал с тысячу ругательств в голове, пережил микро-истерику, сдержал жажду убить всë, в особенности Юдифь, а затем, попросту примирился, решив, «а почему бы и нет»…

Теперь, только стойкий лëгкий румянец на лице выдавал его мысли.

— Скажи, Чи-Шань, ты терял кого-нибудь близкого? — парень упёрся локтем в стол, рассматривая гвардейца полусонным взглядом. — Да, гос… Байлонг. Мэт’та омойтта, не могу привыкнуть… Да. А к чему это? — Просто так. Мне интересно… Вот, что бы ты делал, если бы я умер? — П-простите? Этот вопрос прозвучал немного… — Извини, что смущаю. — Нет, эта тема непривычна… Я бы, очевидно, очень сильно горевал…! — А почему? Все умрут ведь, когда-нибудь… И, мы и не сильно близки, как мне показалось. Слова принца заставили мужчину призадуматься — и правда, почему? Неужели, он привязался к парню настолько, что имеет к нему какие-то тёплые чувства? Или что-то куда серьёзнее?... Резкая вереница мыслей, будто сотня идей за раз, вспышка эмоций — и гвардеец тут же увёл взгляд в сторону, щёки заалели... Но в глазах — горел глубокий позор и страх. — Ты порозовел… — Байлонг захихикал, довольная, ехидная улыбка и взгляд, без труда выдавали его похотливые мысли, — Значит, да. Всё-таки, близки. Заигрывая, парень ткнул отомодари в нос — тот поймал ладонь, в крепком хвате. Тихий стон предательски сорвался с губ принца — в секунду зажав рот другой, он тут же будто бы вспыхнул румянцем. Чи-Шань, за секунду — почти что отлетел прочь от запястья принца. Казалось, он скоро бы лопнул, лишь от количества напряжение в его зардевшемся до неприличия лице — его взгляд блуждал где-то по полу, по стенам, по цветочным горшкам, где угодно, где бы он не столкнулся взглядами со своим очевидным объектом интереса. Но было ясно, что они думали ровно об одном и том же. Мгновение — ладонь Байлонг опустилась на грудь мужчины, взгляд юноши был пристальным, почти что кричащим о неприкрытом желании. Отомодари невольно подался вперëд, ближе, к губам Байлонг— молча смотрел на них, с вожделением, пока его дыхание, сбивчивое, обжигало шею принца, лишь в одном движении от того, чтобы сорваться, сорвать с него одежду, подчинить… — Наш разговор порочит честь царской семьи, — мужчина грубо произнёс слова, которые не хотел, и немедленно убрал чужую ладонь со своей шеи и опустил взгляд в пол — но не смог заставить себя покинуть юношу. — Т-ты не думаешь, что я...? — парень стоял в шоке, пытаясь подобрать хоть слово. — Я не имею права вообще о таком как-либо думать, — со сталью в голосе ответил гвардеец. Байлонг осознал, что его порывы вызывают явное отрицание у Чи-Шаня. Не отторжение — но отрицание. «Разумеется. В Исёль-Уте мужеложство порицается», — подумал Байлонг, что он был склонен всегда игнорировать. Видеть такое отношение от того, кто его явно привлекал… Тошнотворные воспоминания, будто цунами, разом ударили в голову. Душевная боль, которая вернулась по чистой случайности — едва ли не заставила парня рухнуть наземь. —  Чи-Шань, послушай… — Господарь Байлонг, Вы совершаете опрометчивое решение, позволяя своему слуге слышать такие слова. Вы можете пострадать от этого. — Чи-Шань… — кулаки Байлонг начали сжиматься крепче, а зубы — скрипеть, он был на волоске. —  Я не могу позволить Вам очернять собственную же честь моими непозволительными домыслами, я… — ЗАТКНИ СВОЙ СРАНЫЙ РОТ! Гвардеец дëрнулся, встав по стойке — застыл на месте, не в силах даже моргнуть. И, муштра снова дала о себе знать — тут же упал перед своим владыкой на колени в позе глубокого покаяния. — Я умоляю Вас простить моё недостойное поведение, госпо… — Ещё раз, сука — заткнись! Чи-Шань повиновался. Байлонг впервые за всю свою жизнь испытывал столько гнева, как сейчас. Он больше не мог сдерживать своих эмоций — слишком многое осталось в памяти с лет совсем юных, и ныне разом навалившееся, заставило снова вспомнить те мучения, которые так хотелось забыть. — Ты не был со мной, когда мне было двенадцать. Ты не знаешь, что это такое – когда юноша, которого ты страстно любишь, называет тебя «грязной безбожной тварью» и «поганым содомитом». Каково это, когда ты больше не можешь даже увидеть его хоть раз — ведь когда вы встречаетесь взглядами, он плюёт тебе в ноги и разворачивается прочь, — голос парня переполнился горечью и презрением, — Когда его окружение начинает поливать тебя дерьмом, равнять тебя с проституткой. Они пытаются вести себя вежливо — но ты видишь их. Они пятятся. Кривят лицом. Сдерживают ругательства. Говорят крайне мало... Они видят в тебе чумную псину. — М-мне искренне жаль это слышать, г-господарь… — А какой толк в этих словах?! Ты такой же — ты точно так же считаешь мои желания постыдными. Несмотря на то, что они есть в тебе точно так же. Тело Чи-Шаня начало подрагивать. Злоба, затем — гнев, смешанный с глубокой обидой. Он не мог позволить кому-либо сомневаться в безоговорочной верности принцу. И, даже ему самому. — Ты ничем не отличаешься от тех, кто измывался надо мной. Я сожалею о том, что вообще тебя… — ЭТО ЛОЖЬ! Байлонг дёрнулся. Но оправившись от неожиданности, он начал буравить отомодари ядовитым взглядом. Неверие. Злость. Но не на него — на самого себя. — Хер на ландыш не похож. Не убедил, — ядовито отвесил Тригонкалвес. Гвардеец не мог более терпеть — тут же встал в полный рост и крепко взял юношу за плечи. Природа всё сделала сама собой. Лишь один последний миг отделял их от признания. Начала чего-то нового… — Никогда я себе не позволю даже помыслить о том, чтобы испытывать хоть каплю сомнения в Вас! Моя верность не знала и не будет знать границ, и мои чувства...! — вдруг, замолк, силясь сказать то, что хотел; высказать всю правду, до единого факта, — М-мои… Чувства… Его рот — приоткрыт, мужчина тяжело дышал, глядя пристально в глаза Байлонга. И тот понял достаточно— слова были лишними. Повисла тишина. Оба застыли на месте, осознавая своё неизмеримое желание совершить шаг в очевидном направлении, но оба – всё ещё боялись... — Я знаю, Чи-Шань. — Ребят, мне что-то не спится~ Ой, а что это у вас, такое, творится?...Я чему-то помешала? — Н-никак нет! — Все в по-олном порядке!... — Фу, Господи, я аж спать расхотела. Если вам хочется побыть наедине, так ушли бы из гостиной! — Мы-ы просто разговаривали! — заревел гвардеец. — Юдифь, ты... Ты, что, хотела? — Да ничего... Уже. Ой, блять — да сидите, вы, развлекайтесь, раз так. Как дети, ей-богу… На ближайшие пять минут — в попытках избавиться от желания провалиться под землю от приступа невыносимого стыда, оба сидели молча. Чуть позднее, оба отправились в постели, оба – в едва ли не кататонии: Чи-Шань вопил на пике сил в подушку, избивал стены, проклинал всё и всех, ненавидел каждую секунду своего существования, разрываясь на части меж моралью и собственными чувствами; Байлонг вспомнил не только про прошлую боль — но и то, как он пытался с ней справиться; под шерстью не слишком-то видно порезов, даже глубоких, и сейчас, один за другим — появлялись новые; постельное бельё постепенно мокло — от ручьёв крови и слёз. — Боже, мне начинает казаться, что я здесь для того, чтобы научить их всему… Kurwica. Признались друг другу бы, уже, в очевидном!…