Между «просто» и «навсегда»

Большой зал гудел, как гигантский улей, полный золотого света и запаха жареных цыплят. Рон Уизли механически ковырял вилкой картофельное пюре, чувствуя, как тяжёлая ткань, его чуть тесноватой в плечах, мантии шестого курса натирает кожу. Его мысли кружились где-то далеко от застолья, метались, как летучая мышь в пустом коридоре. ⠀ Его взгляд, сам того не осознавая, нашел привычную точку опоры — закрученный пучок каштановых волос на соседнем месте за столом Гриффиндора. Гермиона жестикулировала, что-то объясняя разинувшему рот первокурснику. Её брови были сведены в серьёзную, озабоченную складку, и в свете парящих свечей её кожа казалась тёплой, почти сияющей. Рон поймал себя на том, что следит за движением её губ, и резко отвёл глаза, будто его поймали на воровстве. ⠀ Он чувствовал себя узником в собственной коже. Каждый день, каждый завтрак, обед и ужин — это был ритуал наблюдения. Наблюдать, как она читает, нахмурив лоб. Как ловит губами кончик пера, думая. Как смеётся над шуткой Гарри, откидывая голову назад, обнажая шею. И этот комок в горле, это тихое, постоянное жжение где-то под рёбрами, которое он давно научился глушить, называя «раздражением» или «привычкой». Но в этом году жжение стало острее. Тесная мантия, отросшие волосы, голос, который иногда срывался на непривычно низкие ноты — его собственное тело напоминало ему, что он больше не тот нескладный мальчишка, который мог позволить себе просто быть рядом, довольствуясь крохами её внимания. ⠀ — Ты что, Рон, превратил картошку в кисель? — Гарри толкнул его локтем, отвлекая от тягостного созерцания. Его друг сидел с развязанным галстуком, с довольным видом человека, только что отлично проведшего тренировку. — Смотри, Дамблдор встаёт. Кажется, объявление будет. ⠀ Рон вздрогнул и поднял голову. Альбус Дамблдор поднимался со своего кресла, и постепенно гул в зале стихал, уступая место напряжённому шёпоту. Длинные серебряные усы директора подрагивали в свете свечей, а глаза за половинками очков сверкали тем таинственным огоньком, который всегда предвещал нечто из ряда вон выходящее. ⠀ — Друзья мои, — зазвучал спокойный, мелодичный голос, заполнив собой каждый уголок зала. — В этом году, помимо бесценных радостей познания и, я уверен, блестящих спортивных побед… ⠀ Рон не слушал. Его ладони стали влажными. Он вытер их о колени брюк, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, будто уже догадываясь. Он украдкой глянул на Гермиону. Она сидела, выпрямив спину, в своей аккуратной мантии и белой блузке, вся — во внимании. Её пальцы теребили край пергамента, на котором она, наверняка, уже готова была делать пометки. ⠀ — …мы возрождаем старую, добрую традицию академического обмена, — произнёс Дамблдор, и в его голосе прозвучали нотки волшебства. — Для укрепления связей между великими школами магии. ⠀ С лёгким взмахом палочки директора в центре зала, перед преподавательским столом, возникли три предмета. Они не упали с грохотом, а проявились, как призраки, застыв в воздухе и плавно опустившись на каменный пол. ⠀ Три чаши. ⠀ Первая — массивная, высеченная из тёмного, почти чёрного камня, покрытая грубыми рунами, которые, казалось, впитывали свет вокруг. От неё веяло холодом северных морей и железной дисциплиной. Дурмстранг. ⠀ Вторая — изваяние из бледного, полупрозрачного мрамора, изящное, с лебединой шеей горлышка, украшенное морозными узорами. Шармбатон. ⠀ Третья — глубокая чаша из полированного красного дерева, инкрустированная перламутром и перьями невиданных птиц, тёплая и экзотичная. Ильверморни. ⠀ Воздух в зале дрогнул, а потом взорвался сотнями возбуждённых голосов. ⠀ — На первой неделе, — перекрыл гам Дамблдор, не повышая тона, но его голос всё равно был слышен чётко, — каждый желающий ученик с пятого курса и выше может бросить в любую из чаш пергамент со своим именем. В пятницу каждая чаша сама изберёт двух достойных. Избранные проведут весь этот учебный год в школе-партнёре. ⠀ Рон перестал дышать. Его глаза приковала тёмная, суровая чаша Дурмстранга. Она не сверкала, не манила. Она вызывала. В его ушах зазвучал внутренний голос, голос всех тех ужинов в Норе, где говорили о Билле, Чарли, Перси… «Я шестой. Мне теперь придётся сделать всё, чтобы оказаться лучше, чем они». Чаша казалась не выходом, а испытанием. Жестоким, честным. Там не будет тени Гарри Поттера. Там не будет её снисходительных взглядов или привычного «просто Рона». Там можно будет стать кем-то другим. Или доказать, что ты — это и есть кто-то. ⠀ — Вот это да! — выдохнул Гарри, его зелёные глаза блестели от азарта. — Год в другой школе! Представляешь? Хотя нет… у меня тут команда. И… другие обязанности. — Он помрачнел, и Рон знал, о чём он думает: о бремени своей славы, которое везде будет следовать за ним. ⠀ — Невероятная возможность, — тут же затараторила Гермиона. Её глаза бегали от одной чаши к другой, анализируя. — Учебные программы, культурный обмен, возможность изучить абсолютно иные магические традиции! Дурмстранг славится своим акцентом на боевую магию и тёмные искусства — конечно, в академическом ключе. Шармбатон — искусство, изящные заклинания, алхимия. А Ильверморни… — Она замолчала, и на её лице на миг появилось что-то вроде тоски. Рон знал, что она читала об этой школе, возможно, даже мечтала об альтернативе Хогвартсу, когда дела здесь шли плохо. Но сейчас она лишь покачала головой. — Нет, я не могу. Мне нужно готовиться к Ж.А.Б.А. здесь, с нашими профессорами. Рисковать сменой учебного плана в предэкзаменационный год — чистое безумие. Хотя, конечно, статистически… ⠀ Рон её не слушал. Его внутреннее решение, рождённое в тишине библиотеки на днях, кристаллизовалось, стало твёрдым и холодным, как камень чаши Дурмстранга. Он будет участвовать. Бросит своё имя в этот тёмный огонь. Не ради приключения, не ради славы. Ради шанса перестать быть фоном. Ради того, чтобы однажды вернуться и не видеть в её глазах это вечное «просто». Чтобы заслужить. Или чтобы наконец понять, что не заслуживает, и отпустить. ⠀ — Ты что, Рон, вообще слова не скажешь? — Гарри снова ткнул его в бок. — Никуда не думаешь бросить? Шармбатон, говорят, полный девушек… — он подмигнул. ⠀ Рон заставил себя фыркнуть, изобразив на лице привычную гримасу беззаботности. ⠀ — Да брось, — его голос прозвучал немного хрипло. Он откашлялся. — Кому это надо? Тут кормят нормально, тренажёрка для квиддича есть. Да и смена обстановки… голова заболит. ⠀ Он посмотрел на Гермиону. Она изучала теперь его, её карие глаза сузились, будто она пыталась прочесть разгадку на его лице. Её взгляд скользнул по его новой, тесной мантии, по его рукам, сжатым в кулаки на коленях. ⠀ — Ты выглядишь странно, — сказала она прямо, без предисловий. — Ты что, заболел? ⠀ В её голосе прозвучала та самая нотка — заботливая, но слегка раздражённая, материнская. Та, от которой у него внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Нотка, которая напоминала ему, что он для неё всё ещё тот самый нерадивый мальчишка, за которым нужно присматривать. ⠀ — Я в полном порядке, — отрезал он, слишком резко. И увидел, как она отшатнулась, чуть приподняв бровь. Эта микроскопическая реакция причинила ему почти физическую боль. Он смягчил тон, добавив: — Просто… гулко тут очень. В ушах звенит. ⠀ Он отвернулся, его взгляд снова утонул в суровых очертаниях чаши Дурмстранга. Вокруг них бушевал шумный, взволнованный разговор. Кто-то уже строил планы, кто-то спорил, в кого-то вселяли чары храбрости. А он сидел в центре этого урагана, чувствуя ледяное, одинокое спокойствие. Решение было принято. Он бросит своё имя. Тайно. Не сказав ни Гарри, ни ей. ⠀ Потому что если он им скажет, они могут отговорить. Или, что хуже, — не станут отговаривать. А если они не станут отговаривать… это будет значить, что он им не так уж и нужен. И это он уже не смог бы вынести. ⠀ Он взял свой кубок с тыквенным соком и сделал большой глоток, пытаясь смыть горечь с языка. В отражении на поверхности тёмной жидкости он увидел своё лицо — бледное, с твёрдым подбородком и глазами, в которых горел незнакомый ему самому огонь решимости. ⠀ Это был его шанс. Его тихий, отчаянный бунт. Бунт против судьбы шестого сына. Бунт против тени лучшего друга. Бунт против её снисходительной нежности. ⠀ Даже если этот бунт сожжёт всё дотла.