Милота

Александр лежал неподвижно, прислушиваясь к ритму, который знал лучше, чем собственное сердцебиение. Ровное, глубокое дыхание Наполеона Бонапарта. Его законного мужа. Только убедившись, что тот погружён в глубокий сон, Александр позволял себе расслабиться. Маска безупречного, строгого воспитанника, отточенная годами, растворялась в ночной тишине и он спокойно вздохнул. Он был похож на кошку, эту маску - грациозную, независимую, вечно ускользающую. Он мастерски выстраивал дистанцию, даже здесь, в их общей постели. Особенно здесь. Потому что близость Наполеона была одновременно и раем, и испытанием. Наполеон спал на спине, одна рука закинута за голову, обнажая линию мощного бока, пресса, который даже во сне казался высеченным из мрамора. Он горел, этот человек, горел страстью, амбицией, жизнью. Он был как пёс - верный до мозга костей, открытый в своих чувствах, всегда готовый броситься в бой или кинуться к ногам Александра по первому намёку, бесконечно целовать его губы и отдаваться каждую минуту. Александр же боялся. Не его - его любви. Её масштаба, её интенсивности. Он зависел от неё, как от воздуха, и эта зависимость сводила с ума. Днём он держал оборону: строгий взгляд, сдержанная улыбка, намёки вместо слов. И стоило ему лишь чуть сузить глаза, посмотреть "убийственно" и холодно, как Наполеон мгновенно таял. Он хватался за его руки, прижимал ладонь к своей горячей щеке, и слова лились рекой: "Я твой, только твой. Я никогда не брошу, не смей даже думать об этом. Никогда ни о ком не думал, как о тебе. Ты — моя вселенная". Александр хорошо помнит, как однажды Наполеон неудачной пошутил. Александр помнил, как трудно ему далось держать лицо, когда оставшись наедине Наполеон бросился к его ногам и просил прощения. Умолял его простить, обещал защить себе рот и даже подбирал нитки по любимому, синему оттенку. Он клялся в любви, продолжал целовать руки Александра стоя на коленях и "оживал", как только Александр тихо, но так спокойно говорил "прощаю" Это обескровливало потому, что Александр не мог ответить тем же. Не мог вывернуть душу наизнанку с такой пугающей искренностью. Не мог сказать "люблю", а лишь тихое "спасибо". Не мог при всех смотреть на него, ведь глубоко в душе он таял от этого влюблённого взгляда. И потому ночью, украдкой, он выплачивал свой долг. Медленно, боясь нарушить хрупкое равновесие сна, Александр приподнялся на локте. Лунный свет серебрил ресницы Наполеона, смягчало резкие, волевые черты лица. Он выглядел… беззащитным. Это зрелище щемило в груди и заставляла слабое сердце биться быстрее. Робко, кончиками пальцев, Александр коснулся руки Наполеона, лежавшей на одеяле. Сильной, жилистой руки с шероховатой кожей и тонкими шрамами - отметинами битв и трудов. Он обвил её своими длинными, тонкими пальцами — пальцами пианиста или дипломата, но не воина. И поднёс к губам. Сначала просто прикосновение. Тёплое дыхание на горячей коже, потом нежный поцелуй в костяшку указательного пальца. - Я люблю твои руки, - прошептал он в тишину, едва слышно, будто исповедуясь, - Люблю, какую силу они хранят и.. как осторожно они меня касаются. Ещё один поцелуй, на внутреннюю сторону запястья, где отдавался спокойный пульс. - Я люблю твою верность, она - как скала. Я строю на ней свою хрупкую вселенную и знаю, что она не рухнет. Он переместился к ладони, оставив лёгкий, как дуновение, поцелуй в её центре. - Я люблю твой пыл. Тот огонь, который меня согревает, хотя иногда я притворяюсь, что он меня обжигает. Прости за это. Александр закрыл глаза, прижав губы к теплой коже. - Я благодарен, - выдохнул он робко, - Каждый день, за то, что ты видишь за маской, за то, что ты не устаёшь прорываться ко мне, жа то, что делаешь мою жизнь… настоящей. Я так боись это потерять. Его голос дрогнул. Он замолчал, просто держа эту руку в своих, вдыхая знакомый запах - кожи, мыла, едва уловимый аромат кофе и дневного ветра. Вдруг пальцы в его руке слабо дрогнули. Александр замер, сердце уходя в пятки. Но Наполеон не проснулся. Лишь губы его тронула блаженная, полусонная улыбка, и он невнятно пробормотал: - Sacha.. И перевернулся на бок, утянув за собой руку и накрыв вторую, словно ища тепла. Александр отпрянул, как пойманный на месте преступления. Минуту он сидел, обняв колени, наблюдая, как спина Наполеона мерно поднимается и опускается. Потом осторожно прилёг обратно, спиной к его спине, сохраняя последний островок дистанции. Но в темноте, уже перед самым сном, он позволил себе крошечную, почти незаметную улыбку. И прошептал последнее признание, уже мысленно, зная, что оно никогда не будет произнесено вслух: - Надеюсь, завтрашний день я смогу быть таким же нежным с тобой как ночью, пока ты не видишь..