Слишком близко

      Годжо понимает, что что-то идёт не так, когда впервые видит этого хмурого, угловатого мальчишку с глазами цвета тёмного изумруда. Он пришёл сюда с простой целью — оценить наследника клана Зенинов, потенциально сильного мага. Но перед ним не просто «разменная монета». Перед ним — Мегуми. Шестилетний, замкнутый, колючий, как ёж, и бесконечно одинокий. В его взгляде — вызов миру, который его предал.       — Что ты хочешь делать? Хочешь отправиться в Клан Зенинов? — спрашивает Годжо Сатору, сильнейший, привыкший смотреть на всё свысока.       И ловит себя на том, что затаил дыхание, ожидая ответа. Не как маг, оценивающий ресурс, а как… человек.       Однако ответ звучит не по-детски серьёзно:       — Что будет с Цумики? Она будет счастлива, если я пойду к ним? Всё зависит от этого.       — Нет. Абсолютно. 100%. Это я могу тебе гарантировать, — отвечает Годжо, и, заметив недовольное лицо мальчишки, не сдерживает усмешку. Он легонько треплет его по голове, будто сметая невидимую пыль сомнений. — Ну ладно. Остальное оставь мне.       В этот момент в его груди возникает странное, тёплое и щемящее чувство. Это не жалость. Определённо нет. Что-то другое — острая ответственность, перемешанная с жгучим любопытством.       Он ведёт Мегуми и его сестру в магазин, покупает им новую одежду, поселяет в своём просторном, но безличном доме. Годжо шутит, разглагольствует, пытается растопить лёд. Мегуми же в ответ чаще всего молчит, ковыряет вилкой еду и лишь изредка бросает на нового опекуна настороженные, но оценивающие взгляды.       Годжо, который привык получать всё и сразу, вдруг отчётливо понимает: эта «миссия» будет долгой. И что удивительнее всего — мысль об этом его не раздражает. Напротив, где-то в глубине души уже теплится смутное ожидание. Он смотрит на хмурые бровки мальчика и невольно представляет, как однажды они расправятся.

***

      Годжо понимает, что что-то идёт не так, когда ловит себя на том, что отменил вечерний выезд по надуманному предлогу, лишь бы поскорее вернуться домой. Не в пустую квартиру, а туда, где за столом, под светом настольной лампы, сидит десятилетний Мегуми, упрямо склонившийся над учебниками. В воздухе пахнет чаем и печеньем, которое с таким усердием готовит Цумики на их общей кухне.       Годжо сбрасывает ботинки у входа с преувеличенным грохотом.       — Я дома! Всем приготовится к атаке самого крутого сенсея в мире!       — Годжо-сан! — Из кухни тут же появляется Цумики, её лицо озарено широкой, беззаботной улыбкой, а на фартуке и щеке красуются следы от муки. — Рада вас видеть! Заходите к нам почаще, а то вы вечно на работе!       Годжо, не сбавляя темпа, проходится рукой по её голове в своей небрежной, но привычной уже для них обоих манере.       — Обещаю, буду назойливым как никогда! — парирует он, но его взгляд уже скользит вглубь зала, к освещённому островку стола. Оттуда доносится едва слышный, но выразительный вздох. Цумики лишь многозначительно закатывает глаза.       — Я как раз тайяки доделываю, почти готово. А Мегуми бьётся над кандзи, не отвлекайте его слишком сильно… хоть я знаю, что это бесполезно, — добавляет она, уже исчезая обратно за дверью.       Годжо широко ухмыляется, будто получил официальное приглашение на шалости. Он вихрем влетает в гостиную и плюхается на диван прямо позади мальчика, закидывая длинные ноги на журнальный столик, едва не сбивая стопку учебников.       — Ну что, мозг ещё не взорвался от всей этой мудрости предков? — начинает он, облокачиваясь на спинку дивана так, чтобы его дыхание почти касалось затылка Мегуми.       Тот лишь хмыкает, не отрывая взгляда от причудливых чёрных линий. Но его спина, Годжо это замечает, чуть выпрямляется. Это вызов. И Годжо его с восторгом принимает.       Он начинает с малого — комментирует несуществующий сериал, разворачивающийся, по его словам, на потолке. Потом лепит из щепотки Бесконечности маленького, искрящегося светлячка и гонит его по воздуху прямо перед строкой, которую пытается прочитать Мегуми.       — Смотри-ка, живой учебный материал! Древние так и писали, при свете магических букашек!       — Мешаете, Годжо-сенсей, — голос Мегуми ровный, но в нём проскальзывает знакомая стойкая нота раздражения. — И ноги со стола уберите.       — Ой, да ладно тебе, зануда! — Годжо с лёгкостью растворяет светлячка, но через миг он уже сидит на полу с другой стороны стола, подперев подбородок сложенными руками и глядя снизу вверх на хмурое, освещённое лампой лицо. — Давай я помогу! Я в этих закорючках спец! Вот этот, глянь, — он тычет пальцем в сложный иероглиф, — стопроцентов означает «упрямый ослёнок».       Мегуми наконец отрывает взгляд от страницы. Его глаза недовольно сужены.       — Этот иероглиф означает «тишина». Или «спокойствие». Что было бы сейчас очень кстати.       — Не-а, — Годжо качает головой, его улыбка растягивается до ушей. — Точно ослёнок. Смотри, вот тут рога, а тут хвост торчит… — Он тянется через стол, чтобы обвести контур пальцем, и его ладонь скользит поверх руки Мегуми, как раз отодвигающей тетрадь. Прикосновение мимолётное, случайное. Но Годжо замирает. Рука под его пальцами уже не детская — ладонь шире, суставы пальцев чётче, а на костяшках видны свежие, розовые ссадины — памятки о первых тренировках. Внутри него что-то сжимается — тёплой волной, приправленной странной смесью гордости, нежности и чего-то ещё, безымянного и глубокого. — Ладно, ладно, — Годжо откидывается назад, победа (пусть и маленькая) за ним. Он отвлёк его. — Помогу по-настоящему. Этот вот иероглиф запоминается так: «человек под крышей». Видишь? А этот — «сердце, закрытое дверью». Очень на кого-то похоже.       Мегуми фыркает, но уголок его губ всё-таки дрогнул. Он снова склоняется над учебником, но плечи уже не так напряжены.       — Ваши ассоциации идиотские.       — Зато работают!       Годжо наблюдает за ним: за сосредоточенным движением глаз, за тем, как слегка высовывается язык на особо сложном моменте. В этой мирной, почти домашней сцене нет места проклятиям и битвам. Есть только они, лампа, создающая уютный круг света, и тихие звуки, доносящиеся из кухни. И это чувство… Оно обволакивает, как тёплое одеяло. Годжо думает: «Так, наверное, чувствуют себя нормальные люди. Возвращаются с работы домой, к… к семье». Слово «семья» почему-то режет изнутри. Нет, это не совсем то. Это что-то большее, чем просто семья, но что именно — он боится сформулировать даже мысленно. Просто привязанность. Очень сильная, очень личная привязанность. Ему этого должно хватить. Но почему же тогда он уже с нетерпением ждёт завтрашнего вечера, чтобы повторить этот ритуал с уроками и своими дурацкими попытками его сорвать?

***

      Годжо понимает, что что-то идёт не так, когда его вызывают в школу из-за драки Мегуми, и его первая эмоция — не досада, а дикое, животное любопытство: «И какому же идиоту не повезло?». В кабинете директора он предстаёт во всём блеске: в чёрных очках, с сияющей улыбкой, похожей на оскал. И там же стоит его подопечный, с рассечённой бровью и поджатыми губами, а рядом — распухший второкурсник. История банальна: задирали слабого, Мегуми вступился. Годжо, выслушивая нотацию о «недопустимости насилия», стоит с самой невинной и открытой улыбкой на свете, кивает, соглашается, извиняется. А внутри у него буря совершенно иного свойства. Гордость. Бешеная, иррациональная гордость за этого парня, который, несмотря на всю свою отстранённость, не смог пройти мимо. Его мальчик. Сильный. Честный.       По дороге домой он надевает маску беззаботности.       — Ну что, герой, доволен подвигом?       — Не надо так говорить, — бурчит Мегуми, засовывая руки глубоко в карманы. — Он был слабым и тупым.       — Но ты не стал добивать. Славно поступил. — говорит Годжо, и его голос на долю секунды теряет шутливую интонацию.       И в этот момент Сатору настигает острое, почти болезненное желание остановить его, развернуть к себе, проверить, всё ли в порядке с той бровью, не болит ли где ещё… Обнять. Крепко. Он сжимает собственные руки в карманах, пока кости не хрустнут. Это чувство сильнее простой опекунской заботы. Сильнее привязанности. Оно пугает своей интенсивностью. Стоп. Это перебор. Он почти взрослый. Справился сам. Он не нуждается в такой… опеке. И Годжо быстро отмахивается от этого, начиная болтать о том, какую пиццу заказать, снова надевая весёлую маску.

***

      Годжо понимает, что что-то идёт не так, когда мир вокруг него внезапно теряет цвет и звук. Он был на другом конце города, покупал те самые сладости, единственные, которые обожает Мегуми, и вдруг — ледяной укол в самое нутро. Не сигнал тревоги, а искажённый, прерывистый, ослабевающий всплеск знакомой проклятой энергии. Энергии Мегуми, смешанной с болью и отчаянием.       Следующие мгновения стираются из памяти. Пространство искривляется под его ногами. Он возникает на складе, в кромешной тьме, разорванной лишь светом аварийных фонарей и бьющего по ушам звука тревоги. В воздухе пахнет железом, пылью и смертью. И он видит это.       Мегуми, уже повзрослевший, но всё ещё такой хрупкий на фоне монстра особого уровня, лежит, прислонившись к обломкам. Грудь залита кровью, рука неестественно вывернута. Его шикигами развоплощёны, а сам он, стиснув зубы, пытается поднять другую руку для знака. Проклятие заносит коготь для последнего удара.       В Годжо что-то щёлкает. Трескается. Рушится. Следующие несколько секунд — это чистый, немой ужас, а затем — ледяная ярость.       «Бесконечность» сжимается до точки и взрывается. Пространство между ним и проклятием буквально схлопывается, стирая тварь в атомы. Ни техники, ни изящества — только чистая, неконтролируемая сила. Проклятие стирается с лица земли одним ударом. Секунду спустя он находит себя уже на коленях, рядом с Мегуми, а руки (почему они дрожат? Они никогда не дрожали!) летят к самым страшным ранам.       — Мегуми. Эй. Смотри на меня.       В глазах мальчика, затуманенных болью, мелькает осознание, а потом — стыд.       — Сен…сей… я…       — Молчи. Всё, молчи. — Голос Годжо хриплый. Он использует обратную технику как одержимый, лишь бы остановить кровь, лишь бы сердце не перестало биться. Он аккуратно поднимает его на руки, прижимает к груди, чувствуя, как то тепло, которое он так ждал по вечерам, быстро утекает сквозь пальцы. — Держись. Ты должен держаться.       Он несёт его в школу, не чувствуя ничего, кроме хлопающей на ветру формы и собственного бешеного пульса в висках. Всю дорогу бормочет чепуху — о новых перчатках, о дурацком сериале, о том, что пиццу заказали не ту. Лишь бы тот слушал. Лишь бы не уснул.       В палате у Сёко, когда та, выругавшись на чём свет стоит, берётся за работу, Годжо стоит как истукан, не в силах сдвинуться с места. Потом опускается на стул у койки. Рука сама тянется и находит холодную, безжизненную руку Мегуми. Он вплетает свои пальцы между его пальцами, сжимает, пытаясь передать хоть каплю своей чудовищной энергии, жизни, чего угодно.       — Ну и дурак же ты, Сатору, — тихо говорит она, глядя на их сцепленные руки. — Совсем дурак.       Он смотрит на их ладони, на свою большую, сильную руку, закрывающую тонкую, изящную руку Мегуми. И в этот момент все барьеры, все самообманные теории о «привязанности» рушатся в прах. Это не она. Это ужас. Это боль. Это всепоглощающий страх потерять. Это желание уничтожить весь мир, который посмел причинить ему боль. Это… да. Это оно. Самое настоящее, неудобное, запретное и беспощадное. И теперь оно будет гореть внутри него, пока он сам не сгорит дотла.

***

      Годжо осознаёт, что всё зашло слишком далеко, когда, проходя мимо тренировочного поля, замирает как вкопанный. Там, под весенним солнцем, носятся трое. Юдзи что-то кричит, Нобара хохочет, а Мегуми… Мегуми пытается сохранить невозмутимость, но его щёки покраснели от напряжения, а в глазах — тот самый живой, заинтересованный блеск, который Годжо видит всё реже в своём присутствии. Они — команда. Они подстраховывают друг друга, дразнят, и между ними течёт та лёгкость, которая рождается только на равных. Чего Годжо и Мегуми, при всей их связи, уже давно лишены.       Позже, в столовой, он «случайно» оказывается за их столом.       — Ну как успехи у молодёжи? — весело спрашивает он, бесцеремонно отщипывая кусочек тофу из ланч-бокса Мегуми.       — Годжо-сенсей, это мой обед, — хмурится Мегуми, но не протестует. — И мы просто тренируемся.       — Фушигуро просто ужасный зануда! — заливается Нобара. — Вечно «так рискованно», «так не по правилам»!       — Потому что ты лезешь напролом, как танк, — парирует Мегуми, но в его тоне нет злобы. Есть… дружеский подкол. Доверие.       — А я думаю, Фушигуро круто страхует! — улыбается Юдзи. — Без него мы бы точно уже в гипсе ходили!       Годжо сидит с улыбкой, а внутри скребут кошки. Мегуми уже не «твой», не так ли? У него есть те, кто видит его каждый день, кто стоит с ним плечом к плечу, кто слышит его бурчание и понимает, что это значит.       — Мегуми, — говорит он позже, когда тот задерживается после уроков. — Не хочешь сегодня суши? Закажем твои любимые, с угрём.       Мегуми, собирая сумку, смотрит на него с лёгким удивлением и… сожалением.       — Извините, Годжо-сенсей. Я уже договорился с Юдзи и Кугисаки. Мы хотели разобрать сегодняшнюю тактику… и потом поужинать.       Удар пришёлся точно в цель.       — А, ясно! — Годжо машет рукой, улыбка становится пластиковой. — Конечно-конечно, развлекайтесь. Тогда как-нибудь в другой раз!       Он уходит, оставляя Мегуми в классе, и чувствует себя идиотом. Внутри Годжо, сильнейшего мага современности, поднимается уродливое, жгучее чувство. Ревность. Оно глупое, детское, абсурдное. «Я его нашёл. Я его вырастил. Это мой Мегуми». Он понимает всю нелепость этой мысли. Мегуми — не вещь. Он живёт своей жизнью, заводит друзей. Это же хорошо. Прекрасно! Но почему каждый раз, когда тот уходит на тренировку с друзьями или просто поболтать, Годжо чувствует пустоту в своём слишком большом доме? Он отмахивается от неё, как от назойливой мухи. Но она возвращается. Снова и снова. Особенно когда он зовёт Мегуми поужинать, а тот, извиняясь, говорит: «Уже договорился с Юдзи и Нобарой». И Годжо остаётся один, со своей силой и тихим, невысказанным чувством, которое становится всё громче.

***

      Годжо осознаёт, что всё зашло слишком далеко, когда на выпускной церемонии его сердце колотится так, будто это он, а не Мегуми, получает диплом мага первого ранга. Он кричит «Браво!» громче всех, свистит в два пальца, когда тот поднимается на сцену. И видит, как Мегуми, в строгом костюме, с прямой спиной, слегка морщится от этого, но краешек его губ всё-таки тянется вверх. Он вырос. Совсем. И чертовски красив.       После официальной части Сатору врывается в общую толпу, как ураган.       — Все в бар! За мой счёт!       Смех, шум, общее веселье. В баре, заполненном знакомыми лицами, Годжо избирает тактику «пьяного» (он, конечно, не пьян, его метаболизм не позволит). Он постоянно оказывается в радиусе вытянутой руки от Мегуми.       — Не хочу я, чтобы ты уходил, — вдруг признаётся Годжо, подходя сзади. Его голос на секунду теряет всю дурашливость, становясь тихим и искренним. Он кладёт голову Фушигуро на плечо, едва касаясь своим холодным носом его шеи, вдыхая запах чистого хлопка и чего-то неуловимо знакомого, а руками невесомо обвивает его талию — Будет скучно одному в колледже.       — Вы… не будете одни. У вас всегда полно дел, — бормочет Мегуми, его шея и уши пылают багрянцем. Он осторожно, будто боясь разбить и без того хрупкий момент откровения, слегка прижимает голову к голове Годжо на своём плече, не позволяя тому отстраниться.       — Не то. Совсем не то, — вздыхает Сатору. Потом, будто опомнившись, снова оживляется. Позже, когда они идут к стойке, его рука естественно ложится на талию Мегуми, направляя его сквозь толпу. А под столом его пальцы находят ладонь Мегуми и замирают там, просто касаясь. Мегуми на секунду вздрагивает, но не убирает руку. Он лишь опускает глаза в свой бокал, а его большой палец неуверенно, почти невесомо, проводит по боковой поверхности пальца Годжо.       Этот крошечный, почти несуществующий ответный жест заставляет мир вокруг Годжо взорваться фейерверком. Огромная, давящая надежда расправляет крылья в его груди. Он ещё ничего не испортил. Дверь, пусть на щелочку, но приоткрыта.

***

      Годжо осознаёт, что всё зашло слишком далеко, когда осознаёт, что уже три недели живёт в состоянии тихого, тлеющего бешенства. Оно не вырывается наружу вспышками, нет. Оно осело в нём тяжёлым, токсичным осадком. Мегуми — нет. Мегуми — в командировке. Мегуми — на задании. Мегуми — «сенсей, я перезвоню позже». Его голос в трубке всё более отстранённый, его сообщения — лаконичные и деловые. Пространство в квартире, которое когда-то было наполнено его молчаливым присутствием, теперь стало оглушительно пустым. И Годжо впервые сталкивается с тем, что не может контролировать самое важное — желание другого человека быть рядом.       Он злится на задания, которые отправляют Мегуми так далеко. Злится на руководство. Злится на весь мир. Но больше всего — на себя, за эту глупую, унизительную зависимость. Он — сильнейший. А Сильнейший не должен чувствовать, как сердце сжимается в комок при виде пустого дивана, где тот обычно читал.       И вот, в один из таких дней, когда раздражение достигло точки кипения, он чувствует его. Знакомое, выросшее и окрепшее проклятое присутствие в стенах школы. Мегуми вернулся. Ненадолго. За каким-то забытым хламом. И этого «ненадолго» было достаточно, чтобы сорвать последние предохранители.       Они столкнулись в длинном, пустынном коридоре общежития, где стены помнили их давние разговоры. Мегуми был в рабочей форме, слегка потрёпанный, с сумкой через плечо. Он выглядел уставшим, но собранным. Взрослым.       — О, — голос Годжо прозвучал сам по себе, ледяной и колкий, как осколок, который забыли вытащить из раны. — Гость из дальних стран. Уже думал, ты в тенях заблудился навсегда.       Мегуми вздрогнул, встретившись с ним взглядом. В его глазах мелькнуло что-то сложное — удивление и усталость, вперемешку с раздражением.       — Годжо-сенсей. Я просто за своими вещами.       — Да-да, конечно, — Годжо сделал шаг вперёд, тихо настигая Мегуми. — Вечно ты куда-то мчишься. Позвонить-то времени не находится? Или я уже не заслуживаю даже отчёта «жив-здоров»?       — Я работал, — сквозь зубы проговорил Мегуми, его пальцы сжали ремень сумки до побеления костяшек. — Это не детская игра. Задания бывают сложными, и не до звонков. Вы сами это прекрасно знаете.       — Знаю. Но я также знаю, что даже в самых горячих точках найдётся минута, чтобы… — Годжо запинается. Чтобы что? Чтобы успокоить меня? Звучало бы жалко.       — Чтобы что? — Мегуми поднял взгляд, и в его зелёных глазах вспыхнул огонь. — Чтобы отчитаться? Я не ребёнок, Годжо. У меня своя жизнь. Своя работа. Я не обязан отзваниваться вам по первому требованию!       — «Вам»? — Годжо фальшиво рассмеялся. Боль от этого местоимения была острой и очень точной. — Как официально-то. А я-то думал, у нас что-то вроде… семьи. — Последнее слово вышло совсем горьким.       — Семьи? — Мегуми отступил на шаг, его лицо исказила гримаса не то боли, не то гнева. — Семьи не держат друг друга на расстоянии вытянутой руки десятилетиями! Семьи не прячутся за шутками, когда есть что обсудить! Ты… ты всегда так! Ты дразнишься, нарушаешь границы, вечно висишь на мне… а когда дело доходит до чего-то настоящего, то надеваешь эту свою искусственную улыбку и делаешь вид, что всё — просто игра!       Тишина повисла тяжёлым, звонким полотном. Годжо чувствовал, как под его кожей бегут разряды. Каждое слово Мегуми било в самую точку, обнажая все его страхи.       — Настоящего? — его голос упал до опасного, хриплого шёпота. Он медленно снял очки. Без них его ледяные глаза, полные бури, опасно сверкали.       — Я устал от этой неопределённости! — выкрикнул Мегуми, выплёскивая наружу всё отчаяние, копившееся годами. — Я не понимаю тебя! Твои действия, отношение ко мне! Ты то рядом, то пропадаешь. Что ты от меня хочешь?!       И тогда в Годжо что-то оборвалось. Тот последний тонкий трос, что удерживал в нём всё накопленное за годы чувство — страх, тоску, безумную любовь, ревность, ярость от беспомощности. Пространство вокруг них дрогнуло, сжалось на миг. Он не помнил, как сократил расстояние. Одна рука впилась в плечо Мегуми, другая — вскружилась в его тёмных, чуть отросших волосах у затылка, не давая отступить ни на миллиметр. Он прижал его к стене всем весом своего тела, и старая штукатурка с сухим треском посыпалась за его спиной. Они были так близко, что дыхание смешалось — горячее, прерывистое.       — Мне нужен ты! — прорычал Годжо, и в его голосе не осталось ни капли лёгкости, только голая, исковерканная агонией правда. — Всё это время! Каждый день! Вот чего я хочу! И это сводит меня с ума!       Его взгляд упал на губы Мегуми, приоткрытые от шока. И больше не было сил бороться. Не было мыслей о последствиях. Была только всепоглощающая потребность.       Поцелуй не был нежным. Он был жёсткий, требовательный, почти болезненный. Годжо вложил в него всю ярость и боль этих пустых недель, этих долгих лет молчания. Его губы грубо прижались к губам Мегуми, зубы больно стукнулись, а рука в волосах Фушигуро сжалась сильнее, притягивая его ещё ближе, стирая и без того несуществующую дистанцию. Подсознательно он ждал, что тот оттолкнет или ударит.       Но после первой оцепеневшей секунды тело Мегуми под его руками не отпрянуло. Оно дрогнуло. И затем ответило. Сначала неуверенно, почти робко, губы разжались под натиском, а потом — с той же накопившейся яростью и обидой. Мегуми рванул навстречу, его руки вцепились в куртку Годжо, сминая ткань. Он ответил на поцелуй с ожесточённой силой, впиваясь в его нижнюю губу, заставляя Годжо глухо застонать от боли. Это была не нежность, а битва, давно назревший диалог без слов, где каждый укус, каждое движение говорило: «Ты заставил меня ждать», «Ты сам создал эту дистанцию», «Я тоже был не прав», «Я тоже не знал, как подступиться».       Когда в лёгких не осталось воздуха, они оторвались друг от друга, а между ними — сбитое, неровное, горячее дыхание. Губы Мегуми были покрасневшими, слегка опухшими, глаза прикрыты, а длинные ресницы отбрасывали влажные тени на щёки. Он так отчаянно цеплялся за плечи Сатору, что ткань куртки грозила порваться под его пальцами, а его собственное тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.       «Очаровательный» — пронеслась в голове Годжо единственная мысль, за которую он сейчас был в состоянии ухватиться.       Спустя мгновение, когда их взгляды наконец встретились, в зелёных глазах плескалось обжигающее понимание. Понимание всего, что было между ними раньше. Всех шуток, всех прикосновений, всей этой мучительной близости на расстоянии.       — Я люблю тебя, — прошептал Годжо, его голос был хриплым, сломанным, непривычно тихим. Он не отпускал его, рука всё так же была в волосах Мегуми, а другая скользнула с плеча на талию, прижимая ещё крепче. — Я… безумно, идиотски, без тени сомнения люблю тебя. И уже так давно, что сам забыл, когда это началось. Просто… боялся. Боялся разрушить то, что есть. Боялся испугать тебя.       Мегуми молчал, глядя на него, его грудь быстро вздымалась. Затем руки ослабили хватку на куртке, поднялись и обвили шею Годжо. Он притянул его к своему плечу, спрятав лицо в изгибе шеи, и его голос, глухой и сдавленный, прозвучал прямо у его уха:       — Дурак… Самый большой, безнадёжный дурак на свете.       В этих словах не было ни капли злобы. Только облегчение, усталость от долгой борьбы и та самая, давнишняя, трепетная нежность, которую он всегда так тщательно прятал.       И когда напряжение, копившееся годами, разрядилось, чувствуя, как мир наконец встаёт на свои, пусть и шаткие, оси, Годжо не смог удержаться. Уголки его губ дрогнули, и знакомая, бесстыдная ухмылка медленно поползла по его лицу.       — Ну, раз уж я твой дурак, — прошептал он, его губы коснулись раковины уха Мегуми, заставляя того вздрогнуть, — то, по всем магическим и не очень законам, ты теперь обязан меня терпеть. Постоянно. Без выходных. И без командировок длиннее трёх дней. Иначе я затоскую и стану ещё невыносимей.       Мегуми резко оторвался, чтобы взглянуть на него. На его лице было написано крайнее возмущение. А потом он со всей силы ткнул Годжо кулаком в плечо.       — Заткнись. Ты всё испортил.       — Ой! — Годжо сделал преувеличенно страдальческое лицо, потирая ушибленное место, но тут же притянул его обратно, не давая отдалиться ни на сантиметр, одновременно целуя в щёку — Ладно, ладно.       И Мегуми, не выдержав, сдавленно фыркнул, а затем рассмеялся — тихо, с надрывом, снимая этим смехом последние остатки напряжения. Он позволил Годжо прижать его к себе, уткнувшись лицом в ему шею. И Годжо, обняв его, наконец-то чувствовал не пустоту, а целый мир — тёплый, живой, немного колючий и наконец-то свой.