Возлюби врага своего

Часть 1: Побег

Верона душила его. Каждый камень на площади кричал: «Капулетти!», каждый взгляд, словно вызов, требовал демонстрации силы, а шёпот за спиной — немедленного вызова на дуэль. Тибальту было девятнадцать, и он уже чувствовал тяжесть чести семьи на плечах — долга, который взрастили в нём с младенчества, как и ненависть ко всему, что касалось Монтекки. В этот вечер он сорвался. После очередного спора с дядей о «слишком пылком нраве», он сбросил расшитый гербом ярко-алый плащ и надел  простой, тёмный, ничем не примечательный. Смешавшись с толпой, ушёл в ту часть города, где имя Капулетти не значило ничего, где стирались границы вековой вражды, где его знали только как высокого, мрачного юношу со шрамом на брови и взглядом, обещающим неприятности. Это была нейтральная территория. Таверна тонула в густом дыме, запахе дешёвого вина и громкой, явно фальшивой музыке. Тибальт забился в угол, заказал самый крепкий напиток и уставился в стену, желая, чтобы мир растворился или сам желал раствориться в нём — не важно. Его одиночество нарушил смех. Звонкий, насмешливый, текучий, словно ручей. Прямо за соседним столом компания молодых людей хохотала над рассказом одного из них. Рассказчик, одетый с небрежной элегантностью, жестикулировал, изображая какого-то важного синьора. Его волосы падали на лоб, а глаза искрились таким живым, беззаботным огнём, что Тибальт невольно залюбовался, а потом — возненавидел. За эту легкость, за эту свободу, за этот огонь жизни, который в глазах самого Тибальта уже успел потухнуть, а на месте него тлели лишь угли долга. Их взгляды встретились. Внимательные глаза задержались на нём на мгновение дольше, чем следовало, оценивающе, с интересом. Затем незнакомец что-то шепнул друзьям, те с шумом поднявшись, побрели к выходу из таверны и он, подхватив кувшин вина и две кружки, направился прямо к Тибальту. — Найдётся ли место для самого одинокого и самого скучающего человека в Вероне? — спросил он и, не дожидаясь ответа, уселся напротив. — Вижу по твоей осанке, что ты либо солдат, которому не дают воевать, либо поэт, которому не дают творить. И в том, и в другом случае — жалкое зрелище. Тибальт нахмурился, привычно ощущая, как внутри закипает гнев. Но что-то было не так. В словах незнакомца не было обычной для горожан подобострастной боязни или вызова. Была... игра. — Я тот, кто может отправить тебя отсюда с проломленной головой, — пробормотал Тибальт, пряча лицо за кружкой с вином. — О, угрозы! — незнакомец рассмеялся, подливая вино им обоим. — Мой любимый вид светской беседы. Но они работают лишь тогда, когда ты действительно этого хочешь. А ты, мой мрачный друг, сегодня не хочешь драться, ты хочешь забыться. И поверь мне, я — мастер в искусстве забвения. Меня зовут Меркуцио. «Меркуцио». Просто имя, как и полагается здесь, без фамильной привязки, лёгкое, как птица. Ему подходило. Тибальт кивнул, не называя себя. — Ладно, «Немой Рыцарь», — подмигнул Меркуцио. — Не хочешь говорить, тогда давай сыграем. Я буду говорить, а ты — пить. Каждый раз, когда моя фраза попадет в точку о твоей удручающей жизни — ты делаешь глоток. Начнём? — и он продолжил, не дожидаясь ответа. — Ты ненавидишь свою семью, но ещё больше ненавидишь себя за это. Тибальт, поражённой точностью удара, машинально поднёс кружку ко рту и сделал большой глоток. Меркуцио засмеялся, но в его смехе не было злорадства. — Видишь? Мы уже понимаем друг друга. Твоя честь — это клетка, и ты мечешься в ней, как лев, но в душе понимаешь, что выхода из неё нет. Так начался их вечер. Вино текло рекой, Тибальт, сначала неохотно, а потом всё смелее, включался в игру. Он не говорил о себе, но каждый глоток вина был красноречивее любых исповедей. Меркуцио же говорил за двоих: о нелепости веронских условностей, о глупости враждующих кланов, о свободе, которую можно найти только за пределами собственного имени. — А ты? — хрипло спросил Тибальт, когда второй кувшин опустел. — Почему ты свободен? Меркуцио на мгновение задумался, и его маска сползла, открывая что-то усталое и острое на самом дне глаз. — Я — второе дитя, лишь тень. Мой долг — быть искрой, но не пламенем. Развлекать, но не править. Так что моя свобода, дорогой друг, — это свобода шута. Того, на кого все смотрят, но никто не видит. Это признание поразило Тибальта до глубины души. Он будто смотрел в зеркало и видел лишь другую форму одиночества, столь же глубокую, как его собственная. И бездумно, движимый неведомым порывом, он протянул руку через стол и сжал руку Меркуцио. — Я всё вижу, — просто сказал он. Тот слегка вздрогнул от прикосновения, но руки не убрал. Воздух между ними будто раскалился, сменив интеллектуальную дуэль на нечто более примитивное и опасное. — Тогда, возможно, — медленно произнёс Меркуцио, переворачивая свою руку так, чтобы их ладони соприкоснулись, — нам стоит продолжить эту дискуссию в более... приватной обстановке. У меня есть комната наверху. Там тихо. И там по прежнему никто не знает твоего имени. Сердце Тибальта бешено заколотилось. Это было безумием. Но ещё это было единственным за долгое время искренним предложением, лишённым скрытых смыслов и фамильных обязательств. И он кивнул.

Часть 2: Ночь без имён

Комната была крошечной, залитой лунным светом, падающим из единственного окна. Как только дверь закрылась, игривая маска Меркуцио исчезла. Он остановился, прислонившись к косяку, изучал Тибальта тем же оценивающим взглядом, что и в таверне, только теперь в нём читалось напряжение. — Последний шанс сбежать, Немой Рыцарь, — тихо сказал он. — За этим порогом только мы, ни имён, ни прошлого. Ты уверен? Тибальт ответил действием. Он сократил расстояние между ними за пару шагов, обхватил лицо Меркуцио ладонями и притянул к себе в поцелуе. В нём не было нежностью, был лишь голод. Голод по пониманию, по признанию, по чувству, что ты не просто инструмент в чьих-то руках. Поцелуй был жёстким, требовательным, полным невысказанной ярости на весь мир. Меркуцио ответил с той же силой, хватаясь пальцами за его волосы, прижимаясь всем телом. Это была словно привычная дуэль, но проходила она здесь, на новом поле: борьба за доминирование, за контроль, за право быть тем, кто задаёт темп. Одежда, скомканная и небрежно сброшенная, оказалась на полу. В лунном свете их тела казались высеченными из мрамора — одно тёмное, мускулистое, покрытое шрамами от тренировок и многочисленных дуэлей; другое — более лёгкое, гибкое, с гладкой кожей. Тибальт отступил на шаг, чтобы рассмотреть, и его дыхание сбилось. Меркуцио был... прекрасен. Прекрасен в своём бесстыдстве и уверенности. — Что? Никогда не видели поэта без его метафор? — усмехнулся Меркуцио, но в его голосе слышалась лёгкая дрожь. — Видел. Но не такого, — хрипло ответил Тибальт, проводя ладонью по его ключице к плечу. Его прикосновение было почти невесомым, полным невысказанного откровения. Тибальт потянул его к кровати, легко подтолкнул, чтобы, оказался сверху, распростёртого на спине Меркуцио. Он смотрел вниз, в эти слегка безумные глаза, теперь потемневшие от желания, и чувствовал, как все его барьеры рушатся. — Скажи, чего ты хочешь, — прохрипел он, голос был словно не его — низкий, густой. — Хочу, чтобы ты перестал думать, — выдохнул Меркуцио, обвивая его шею руками и притягивая к себе. — Хочу, чтобы ты был здесь. Только здесь. Со мной и для меня. Это всё, что ему было нужно. Тибальт опустил голову, коснувшись губами шеи Меркуцио, чувствуя, как под кожей бьётся быстрый пульс. Его руки исследовали тело, находили чувствительные места, вызывали сдержанные стоны. Он был груб, но не жесток. Нетерпелив, но внимателен. Каждое прикосновение, каждый укус, каждый поцелуй были вопросом и ответом одновременно. И Меркуцио отдавался чувствам полностью, не закрываясь, не отстраняясь. Когда Тибальт вошёл в него, оба замерли на мгновение, поражённые интенсивностью ощущений. Боль смешивалась с наслаждением, а непривычное с невероятно желанным. Тибальт глухо застонал прямо в его губы и Меркуцио ответил смешком, который тут же превратился в стон. Они двигались в бешеном, неистовом ритме, как будто пытались втиснуть целую жизнь в одну ночь. Кровать скрипела в такт, лунный свет скользил по их вспотевшим телам, заливая их серебром. Не было прошлого, не было будущего, было только настоящее — жаркое, влажное, наполненное стонами, шёпотом безумных, бессвязных слов и тяжестью дыхания. Тибальт чувствовал, как что-то внутри него, долгое время сжатое в тиски долга, высвобождается. Он был сейчас не Тибальтом Капулетти, защитником дома и чести семьи, он был просто человеком: желающим и желанным. Его мир сейчас сузился до этой комнаты, до этого тела под ним, до этих глаз, в которых он видел своё отражение — не привычное, как врага, а как любовника. Кульминация была всепоглощающей. Волна наслаждения смыла последние остатки контроля, Тибальт застонал, уткнувшись лицом в плечо Меркуцио, его тело содрогалось в столь желанной судороге. Меркуцио вторил ему, впиваясь пальцами в его спину, не сдерживая стон блаженства. Они рухнули на кровать, всё ещё сплетённые, тяжело дыша. Тибальт не отпускал его, чувствуя, как бьётся сердце Меркуцио в унисон с его собственным. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Он ждал, что сейчас наступит раскаяние, стыд, ужас, но ничего не пришло. Только мир. Странный, хрупкий, невозможный мир.

Часть 3: Утро после

Солнечный луч, ударивший в глаза, был безжалостным проводником в реальной. Тибальт проснулся с тяжёлой головой и смутным чувством, что случилось нечто важное. Потом воспоминания нахлынули и он замер, чувствуя тепло другого тела, прижатого к его спине и руку, лежащую на его талии. Меркуцио спал, его дыхание было ровным, густые ресницы отбрасывали тени на щёки. Он выглядел молодым, беззащитным, лишённым всей своей брони из остроумия. Тибальт наблюдал за ним, и в его душе бушевала война, она буквально стала полем битвы. Нежность, острая и болезненная, боролась с холодным ужасом от осознания того, кто лежит рядом с ним. Он вспомнил его речи о враждующих кланах. «Монтекки». Он должен был понять это раньше, но он не хотел. Осторожно, чтобы не разбудить, он высвободился из его объятий и начал одеваться. Каждый предмет одежды казался ему теперь доспехом, который он надевал, возвращаясь в свою роль. Когда он застёгивал последние пуговицы на рубашке, сзади раздался сонный голос: — Уже сбегаешь, Немой Рыцарь? И даже не попрощаешься? Тибальт обернулся. Меркуцио сидел на кровати, закутавшись в простыню. Его взгляд был ясным, насмешливым, но где-то в глубине слегка настороженным. — У меня всё ещё остались обязанности, — глухо сказал Тибальт. — Ах, да. Обязанности, — Меркуцио кивнул, и его улыбка стала кислой. — Та самая клетка. Ну что ж. Спасибо за... приятную дискуссию. Они смотрели друг на друга через всю комнату, и пропасть между ними, которую они так яростно пытались преодолеть ночью, снова зияла, шире и глубже, чем до этого. — Меня зовут Тибальт, — вдруг сказал он, сам не зная, зачем это делает. Может, в качестве прощания. Может, в качестве вызова. — Тибальт Капулетти. На лице Меркуцио не было удивления, лишь медленное, леденящее понимание, а затем — горькое, искривлённое подобие улыбки. — Капулетти. Конечно. Ирония судьбы — она ведь настоящая злодейка, не правда ли? — Он поднялся, накинул на плечи свою рубаху. — Я — Меркуцио. Близкий друг Ромео и семьи Монтекки. Полагаю, теперь ты должен меня убить, ну, или я тебя. Таковы правила этой дурацкой игры. Тибальт сжал кулаки. Ярость, такая знакомая и чужая одновременно, снова подступила к горлу. Но теперь она была направлена не на этого человека, а на весь мир, на фамилии, на долг. — Я не трону тебя сегодня, — процедил он сквозь зубы. — Считай эту ночь перемирием. — Перемирием? — Меркуцио рассмеялся, но смех его был пустым. — Дорогой Тибальт, то, что было между нами этой ночью, было не перемирием. Это было объявлением войны. Самой страшной из всех, потому что теперь... — он подошёл ближе, и его глаза горели холодным огнём, — теперь я знаю, как ты стонешь, когда забываешься. И ты знаешь, как я дрожу. И как мы будем смотреть друг другу в глаза на следующем балу, при всех? Как враги? Или как любовники, которые знают вкус кожи друг друга? Его слова висли в воздухе, сладкие и ядовитые одновременно. Тибальт отвернулся, не в силах выдержать этот взгляд. Он шагнул к двери. — Прощай, Меркуцио. — До встречи, Тибальт, — ответил тот, и в его голосе снова зазвучала знакомая, язвительная весёлость, натянутая, как струна. — Надеюсь, в следующий раз твоя шпага будет острее твоего языка. Тибальт хлопнул дверью и сбежал по лестнице, чувствуя, как его мир, только что обретший смысл, снова рассыпается в прах. Он был Капулетти. А тот, в комнате наверху, был на стороне Монтекки. И ничего больше не имело значения.

Часть 4: Последнее объятие перед концом

С той ночи прошёл год. Год вынужденных встреч на балах, в городе, на приёмах князя. Год взглядов, полных невысказанных слов, год язвительных реплик, за которыми скрывалась память о той ночи. Их вражда стала личной, отточенной, болезненной. Каждое столкновение было напоминанием о том, что они знают друг друга лучше, чем кто-либо, но вынуждены теперь играть роль  врагов. И вот — судьбоносный бал у Капулетти. Тибальт, увидев Ромео Монтекки, почувствовал, как его мир снова сужается до точки, в которой закипала ярость. Его разум требовала крови врага, защиты чести семьи — единственного, что было важно в его жизни. Но когда он искал хоть какой-то поддержки взглядом, он увидел Меркуцио. Тот стоял в стороне, опершись на колонну, с бокалом вина в руке, и смотрел на него, но не с насмешкой, а с усталой, бесконечной грустью. И кивнул, почти незаметно, будто говоря: «Делай, что должен». После бала, когда гости разъехались, а ярость ещё кипела в его жилах, Тибальт не пошёл домой. Он инстинктивно направился к старой таверне. Он знал, что найдёт его там. Меркуцио сидел за тем же столом в углу, где они год назад открывали друг другу души, запертые на замок. Перед ним стоял полный кувшин, но он не пил, он просто смотрел в пространство. — Я знал, что ты придёшь, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — За твоим смертным приговором. Тибальт опустился на стул напротив. Они смотрели друг на друга через стол, и год разлуки, ненависти и тоски сжался в один болезненный миг. — Ромео должен заплатить за своё наглое вторжение, — прохрипел Тибальт, но в его голосе не было убеждённости. Была усталость. — Он заплатит, — кивнул Меркуцио. — Все мы заплатим. Ты вызовешь его, он откажется, потому что теперь связан узами с твоей семьёй больше, чем ты думаешь. А я... я, как его верный друг, приму вызов за него. Он поднял взгляд, и в его глазах стояли слёзы, которые так и не пролились. — Значит, это конец, — сказал Тибальт, не с угрозой, а как констатацию факта. — Да, конец. Нашей игре. Нашему перемирию. Всему. Меркуцио встал и протянул руку. — Комната наверху всё ещё свободна. На одну последнюю ночь. Без имён. Без фамилий. Без Вероны и наших ролей. Просто... прощание. Тибальт принял его руку. На этот раз их восхождение по лестнице было медленным, тяжёлым, как восхождение на эшафот. В комнате ничего не изменилось, так же пахло пылью и старым вином. Та же кровать, то же окно, около которого остановился Меркуцио, глядя на тёмную улицу. — Знаешь, я иногда приходил сюда, — сказал он, не оборачиваясь. — После наших стычек. Я приходил, просто посидеть, но надеялся, что ты появишься. Надеялся и боялся этого. — Я знал это, — тихо признался Тибальт, останавливаясь за его спиной. — Проходил мимо десятки раз, но никогда не понимался. Меркуцио обернулся. В его улыбке не было веселья. — Вот и пойми нас, Немой Рыцарь, когда так желаем, но бежим вопреки всему. Классическая трагедия, только без зрителей, они увидят лишь финальный акт. Тибальт не нашёл, что ответить. Вместо этого, он протянул руку к его лицу и смахнул со щеки несуществующую соринку. И в этом жесте было столько нежности, сколько и боли. Они разделись, молча, без страсти, но с каким-то отчаянным, ритуальным вниманием к деталям, как будто пытались запечатлеть друг друга в памяти навсегда. На этот раз не было борьбы, не было ярости, была медленная, почти невыносимая нежность. Каждое прикосновение было прощанием, а каждый поцелуй — печатью на договоре о вечной разлуке. Они снова исследовали тела друг друга, но теперь не с жадностью первооткрывателей, а с грустью прощания, запоминая каждый шрам, каждый изгиб, каждую родинку. Меркуцио отдавал всего себя чувствам, он не изменял себе в этом. Отвечал на каждое прикосновение лёгкой дрожью, тихим стоном, нежным поцелуем. Расположившись сверху, на бёдрах Тибальта, он будто испытывал его терпение, которого может и было предостаточно, но вот время их ускользало, словно песок сквозь пальцы. Разомкнув поцелуй, Меркуцио с привычным безумным, но отчего-то слегка мутным, блеском в глазах, скользнул ладонями по его груди, животу, своим бёдрам. Он понимал, что они обречены и растягивал эту сладкую муку, наслаждаясь каждым мгновением. Когда он, приподнявшись, медленно опустился на Тибальта, они оба застонали, не от наслаждения, а от боли. Боли от близости, которая была невозможна. Боли от любви, которая могла существовать только в темноте, а теперь должна была умереть при свете. Меркуцио начал двигаться медленно, почти оставаясь неподвижным, просто чувствуя присутствие, осознавая, что это их последний раз. Тибальт сжимал его бёдра так сильно, будто хотел вобрать в себя, спрятать от мира, от долга, от собственной судьбы, отзеркаленной, словно в самом кривом зеркале. Он плакал. Тихие, беззвучные слёзы катились по его щекам, к пальцам Меркуцио, бережно стирающего каждую дорожку. Не в силах больше держать себя в руках, Тибальт сев, рывком сменил их положение, не выходя из него, теперь он был сверху, но так же тонул в глубине этих искрящихся глаз. Меркуцио запустил руки в его волосы, притягивая для поцелуя, такого сладкого, но одновременно солёного от слёз. Тибальт увеличил темп, шепча ему на ухо такие запретные, но оттого только более желанные слова признаний. Меркуцио отвечал ему таким же шёпотом — бессвязными словами, обрывками стихов, клятвам, которые никто из них не сможет сдержать. Их кульминация была тихой, словно смерть, без громких стонов и судорожных движений. Просто долгая, сокрушительная волна горя и наслаждения, которая вымыла из них всё, кроме пустоты. Они лежали, прижавшись друг к другу, не в силах отстраниться, слушая, как бьётся сердце, которое завтра, возможно, биться перестанет. — Я буду драться за честь Капулетти, — прошептал Тибальт в темноту. — А я — за честь друга, — ответил Меркуцио, целуя его в висок. — Не давай мне пощады. И не проси её у меня. На рассвете они оделись молча, спиной друг к другу. У двери Тибальт обернулся. — Прощай, Меркуцио. — Прощай, Тибальт. Их взгляды встретились в последний раз — полные любви, ненависти, тоски и принятия. Они знали, что больше не увидят друг друга живыми после сегодняшнего дня. Но также они знали, что той ночи в таверне, той связи, того понимания, этого у них никто не отнимет. Даже сама смерть. Тибальт вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Лестница казалась бесконечной, а улица — чересчур яркой и шумной. На площади торговки уже расставляли лотки, жизнь шла своим чередом, не подозревая, что два её персонажа только что решили сыграть в ней свои последние роли.

Часть 5: Свершение судеб

Солнце било в глаза, отражаясь от бледного камня мостовой. Площадь была неестественно тихой, даже торговцы замерли, чувствуя, как воздух сгущается, будто перед грозой. По разные стороны стояли представители двух семей. Все ожидали исхода, затаив дыхание и даже прекратив свои обычные словесные перепалки. Всё решалось сейчас между двумя людьми, принявшими на свои плечи слишком тяжёлую ответственность, но, не имея иного пути. Тибальт не видел толпы, он видел только Меркуцио. Тот стоял в нескольких шагах от него, слегка наклонившись вперёд в насмешливой позе, но глаза… Его взгляд, по-прежнему острый, словно осколки стекла, был пустым. В нём не было ни намёка на ту ночь, лишь холодная и отстранённая готовность. — Ну что, Капулетти? — голос Меркуцио прозвучал нарочито громко, он лишь играл для зрителей. — Или ты передумал? Ты можешь уйти. Просто скажешь, что вспомнил о важной встрече. Тибальт не ответил. Он чувствовал лишь вес шпаги в своей руке — привычное, такое родное ощущение. Но сегодня клинок казался чужим. А в голове, словно чей-то шёпот, крутилась единственная, глупая и бессмысленная фраза: «Будь осторожен!». Первый удар был его — резкий, техничный, без души. Меркуцио парировал его слишком легко, почти играючи, и их клинки зазвенели, скользнув, друг по другу. Они двигались по кругу, атакуя и защищаясь, будто в танце, выписывали сложные па, красивые и бесполезные. Это была не дуэль, это был спектакль, тот самый, который от них ждали. Металл шпаг пел свою холодную песню, а они оба играли роли, заученные до автоматизма. И вдруг Меркуцио поменял тактику: его атаки стали резче, грубее. Он уже не просто фехтовал, а рушил их танец, подходя на опасно близкую дистанцию, где каждый удар мог стать решающим. Последним. Тибальт отбивался на инстинктах, его тело помнило то, что разум пытался забыть. И вдруг — Меркуцио открылся, всего на миг, словно специально созданный для смертельного поражения. Лёгкое движение запястья… И Меркуцио не уклонился. Он просто сделал едва заметный шаг навстречу, легко и естественно, будто того требовал очередной выпад. Когда шпага Тибальта пронзила его, Меркуцио, падая, не увидел обычно насмешливого взгляда врага. Он увидел глаза человека из таверны, того самого Немого Рыцаря, который в тот миг смотрел на него не с триумфом, а с тем же ужасным, леденящим ужасом и бесконечным сожалением. И на его губах, прежде чем боль поглотила всё, появилась слабая, кривая улыбка. «Наконец-то» — подумал он, ощущая солёный вкус крови. — «Наконец-то ты снова смотришь на меня. Не как Капулетти на Монтекки. А просто как человек». А Тибальт, смотря на угасающий свет в этих знакомых глазах, понял, что только что убил не врага. Он убил единственного человека, который когда-либо знал его настоящего. И с этой пустотой внутри, которая оказалась страшнее любой ярости, он обернулся к Ромео, обрекая себя на смертельный поединок. Чтобы поскорее последовать за тем, кого любил и ненавидел больше всего на свете, в небытие, где не было ни Капулетти, ни Монтекки. Только они двое. Как в той комнате. Навеки. И, когда ответный удар Ромео поразил его в грудь, Тибальт почти не почувствовал боли, было лишь странное и такое лёгкое удивление, а за ним — падение в тишину. Только эхо последнего вздоха прозвучало где-то очень близко — своего или чужого, он уже не различил.