Признание на крови

Вернувшись домой, Гермес переступил порог, и мир за его спиной словно сжался, превратившись в стерильный, звуконепроницаемый кокон. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. В просторной, холодноватой гостиной, освещенной безупречно подобранными бра, сидела Артемида. Она разбирала чехол со стрелами для соревнований по стрельбе из лука, ее движения были резки, точны и абсолютно бесшумны. Ее взгляд скользнул по Гермесу, как по предмету мебели, и вернулся к оперению. — Поздно ты , — произнесла она не глядя. Не упрек, просто констатация факта. Ей было все равно. Ей было все равно настолько глубоко, что это почти что читалось в глазах каждый раз Из кабинета доносился низкий голос Аполлона, разговаривающего по телефону. Он учился на хирурга, и даже его смех по поводу какой-то шутки звучал уверенно, сочно, наполненно жизнью, которая была ему предназначена. Он был солнцем в этой системе, и его свет никогда не падал на среднего брата в прихожей. По лестнице пронеслась Афродита, лет двенадцати, в новом розовом платьице. Она визжала от восторга, показывая отцу на экран планшета. — Пап, смотри, как я красиво нарисовала ! Зевс, сидевший в кресле с газетой, лишь хмыкнул, но в его глазах, обычно холодных и отстраненных, мелькнула смутная искорка одобрения. Для него существовали только крайности: блистательный наследник-Аполлон, упрямая, но сильная Артемида и хрупкое сокровище-Афродита. Гермес был чем-то средним. Белым шумом В дверном проеме кухни появилась Гера. Она выглядела усталой, и в уголках ее губ затаилась вечная, легкая складка раздражения — не против детей, а против всей этой жизни, которая сложилась не так, как она рисовала. Ее взгляд упал на Гермеса. — Ты поел? — спросила она без интонации. — Да, — соврал он, ослепительно улыбнувшись. — У друга. У них было весело — Хорошо, — сказала Гера, и уже поворачивалась назад, к посудомоечной машине. Потом, будто вспоминая что-то из сценария «идеальная мать», добавила: — Не забудь сделать уроки, скоро спать. Она не спросила, какого друга. Не спросила, о чем они говорили. Ее беспокоило только соответствие внешней картине. Гермес прошел наверх по лестнице, его шаги были беззвучными на толстом ковре. Ему не нужно было пробираться — его и так не замечали. Он был призраком в собственном доме, прозрачным и невесомым. В комнате Аполлона громко играла музыка, из комнаты Артемиды доносился звук затачиваемого ножа. За дверью Афродиты слышался смех. Его комната была последней в коридоре. Тихая. Он закрыл дверь, и наконец-то смог выдохнуть, позволив улыбке сползти с лица. Перед ним осталось только отражение в темном окне — бледное, с пустыми глазами. Контраст с вечером в доме Телемаха бил по нему, как физическая боль. Там был шум, там было раздражение, там была борьба — но это была жизнь. Грубая, неидеальная, пахнущая едой и старыми книгами. Здесь же была тишина музея, где он был не экспонатом, а пылью на витрине. Он подошел к книжной полке, снял толстый том по квантовой физике (никто никогда не проверял, что он читает) и достал оттуда маленькую, изящную шкатулку. Внутри, на черном бархате, лежали несколько разноцветных таблеток. Не тяжелые наркотики. Что-то полегче, рецептурное, добытое с трудом, через пару знакомых Аполлона, которые даже не запомнили его лица. Они не давали кайфа, не туманили разум. Они просто… меняли сны. Гермес спокойно, с привычной автоматичностью, положил одну на язык, запил глотком воды из хрустального стакана на тумбочке. Он не ждал. Он ждал картинок. Ярких, неестественно сочных снов, где законы логики и физики не работали, а мир был залит кислотными красками. Где он мог летать, или говорить, или хотя бы чувствовать что-то, кроме этой леденящей пустоты. Он лег в постель , уставившись в потолок, чувствуя, как химическая волна начинает мягко подкатывать к вискам. Перед тем как закрыть глаза, он вспомнил сообщение Телемаха. «Покажу завтра.» Это был крошечный якорь в этом море стерильного безразличия. Не тепло, нет. Но хотя бы контраст. Острая грань. Химическая волна накрыла Гермеса не сразу. Сначала мир просто потерял четкие границы — края мебели поплыли, потолок отдалился, стал похож на ночное небо без звезд. Потом пришли цвета. Не радужные — они были слишком невинны. Это были кислотные цвета. Зеленый такого оттенка, от которого сводило зубы. Желтый, жужащий, как шмель . Воздух заиграл перламутровыми разводами, будто его залили бензином. И он взлетел. Не так, как летают во сне обычно — парящим движением. Его просто оторвало от кровати и понесло сквозь стены его комнаты, которые расползлись, как сахарная вата в воде. Он летел над полем , составленным из обрывков его жизни: идеальные газоны перетекали в чертежи математических формул, молчаливые лица родителей таяли, как воск, обнажая пустые глазницы. Было красиво. Ужасающе, отстраненно красиво. И абсолютно безжизненно. И тут пейзаж сменился. Кислотные тона приглушились, сгустились до темного жёлтого и кроваво-ржавого. Он оказался на краю пропасти, на дне которой бушевало море из черных чернил. А на узкой каменной гряде посреди этого моря сражался рыцарь. Рыцарь не был сияющим и прекрасным. Его доспехи, когда-то, должно быть, серебристые, были покрыты грязью, вмятинами и глубокими царапинами. Шлем с опущенным забралом скрывал лицо, но вся его поза кричала о ярости .Он отчаянно дрался с тенью — огромным, бесформенным монстром, который то собирался в клубящуюся массу с десятком щупалец, то расплывался в туман. Это был не эпический бой. Это была мясорубка. Рыцарь бился молотом (откуда он взял молот? во сне это неважно), его удары были тяжелыми, неуклюжими, но яростными. Он не отступал ни на шаг. И тут Гермес, парящий над схваткой как равнодушный божок, увидел нечто, от чего ледяная пустота внутри него дрогнула. В паузе между атаками чудовища, когда тень отступала, рыцарь внезапно опускал молот и… наносил удар сам себе. Не по броне. Он находил слабое место, сустав, щель... Из-под доспеха сочилась темная, почти черная в этом свете кровь. Рыцарь вздрагивал, его фигура на миг сгибалась от боли, а потом снова выпрямлялась, встречая следующую атаку монстра с новым, лихорадочным ожесточением. Это было топливо. Его собственная боль давала ему силы драться с внешним чудовищем. Это было так ясно, так логично в искривленной логике сна, что Гермес замер. Его собственный, химически вызванный полет вдруг показался пустым и пошлым. Он спустился ниже, пытаясь разглядеть лицо под шлемом. И в тот момент, когда рыцарь, получив особенно сильный удар от тени, отлетел к самому краю пропасти и с трудом поднялся на колено, забрало с грохотом упало. Это был Телемах. Лицо его было бледным, искаженным не болью, а той самой тихой, всепоглощающей яростью, которую Гермес видел в школе. Губы были сжаты в белую нить, в уголке рта — капелька крови. Но глаза… глаза смотрели не на монстра. Они смотрели вверх, прямо на парящего Гермеса. И в них не было мольбы о помощи. Там было признание. И вызов. И Гермес — мелкий лжец, существо, привыкшее лишь наблюдать и использовать — почувствовал нечто новое. Не желание спасти. Не жалость. А жажду. Жажду спуститься с небес на эту окровавленную, грязную землю. Жажду не просто наблюдать за этим отчаянным, саморазрушительным ритуалом, а понять его. Прикоснуться к нему. Может быть, даже… повторить? Он протянул руку, и в тот же миг яркие, ядовитые цвета радуг хлынули обратно, заливая сцену, растворяя и рыцаря, и монстра, и пропасть в какофонии абстракции. Сон распадался, унося с собой остроту того взгляда. Гермес проснулся в своей идеально белой комнате с первыми лучами утра. На языке был горький привкус таблеток. Под веком пульсировал остаточный образ: Телемах, истекающий кровью на краю света, смотрящий на него. Не с укором. С признанием равного. В ушах стоял оглушительный звон — отголосок будильника, который он уже выключил на автомате. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, пока яркие, гротескные образы сновидения — кислота цветов , тени, искаженное лицо Телемаха — не начали таять, уступая место знакомой пустоте. Отходняк. Не сильный, не такой, чтобы скручивало живот или раскалывалась голова. Просто неприятная, назойливая тяжесть во всех конечностях, будто тело было налито влажным песком. Снаружи доносились звуки пробуждающегося «идеального» дома: уверенные шаги Аполлона в душе, отдаленный лай собаки, которую выгуливал кто-то из соседей, голос Геры внизу, отдающий какие-то распоряжения на безупречной интонации. Мир вернулся в свои безупречные, предсказуемые рамки. А он лежал здесь, как грязное пятно на чистой простыне, с остатками чужого кошмара под веками и странной, щемящей пустотой в груди, которую не могла заполнить даже химия. Он потянулся к телефону. Сообщение Телемаху висело без ответа. Экран был холодным и молчаливым. Минуту он просто смотрел на него, ощущая, как отходняк медленно отступает, оставляя после себя привычную, леденящую ясность. И вместе с ней возвращалось то самое, новое чувство — острая, целевая тоска. Не по радугам. По грязи. По борьбе. По тому взгляду из сна. Он встал. Ноги были ватными, но держали. Подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. На идеальном газоне лежал иней. Все было чисто, безжизненно и правильно. Слишком правильно. «Твой способ решения. Он короче, но больнее?» Слова, которые он отправил, теперь казались ему не просто провокацией. Они были ключом. Приглашением. Попыткой протянуть ниточку из своего стерильного кошмара в тот, другой, где боль была честной, а ярость — живой. Он глубоко вдохнул, отходя от окна. Надо было собираться в школу. Надевать маску «веселого парня». Отшучиваться, блестеть поверхностным остроумием, быть невидимым в своей заметности. Но сегодня эта мысль не вызывала привычной, усталой тошноты. Сегодня за ней маячила другая цель. Увидеть его. Увидеть, прочитал ли он сообщение. Увидеть, что будет в его глазах — отклик или отторжение. Это было маленькое, опасное приключение в бесконечно скучном мире. Наркотик, который начинал действовать еще до первой дозы реального общения. Он повернулся от окна, и в отражении в темном экране монитора мелькнуло его собственное лицо — бледное, с синевой под глазами, но с искоркой чего-то живого, почти хищного, в глубине холодных зрачков. Не радости. Антиципации. Предвкушения игры, ставки в которой были выше, чем он когда-либо делал. Он улыбнулся своему отражению. Улыбка получилась неидеальной, немного кривой. Самой настоящей за долгое время