Признание на крови

Глава 5 День выдался на удивление теплым и ветреным, с небом, затянутым быстрыми, рваными облаками, будто кто-то торопился стереть с него все следы. Школа казалась особенно душной и тесной, её стены напирали на обоих с одинаковой, немой агрессией. Каждый звонок, каждый взгляд учителя, каждый приглушённый смех в коридоре отдавался в Телемахе глухим гулом, нарастающим давлением в груди. Он ловил взгляд Гермеса на уроках — тот был непроницаем, но в углу его рта играла знакомая, напряжённая усмешка, говорящая: «Я тож в башку хочу себе выстрелить. ». Это было единственным якорем. После последнего урока Гермес, не подходя слишком близко, просто кивнул в сторону выхода. «Идём» Телемах, без слов, подхватил рюкзак и последовал за ним. Они шли в молчании, но уже не том, что было в начале, — теперь это было молчание сообщников, знающих маршрут. Их шаги по асфальту, шуршание осенней листвы под ногами — всё складывалось в странный, успокаивающий ритм. Гермес вёл его прочь от центра, через районы, где аккуратные дома сменялись ветхими гаражами, а те уступали место пустырям, поросшим бурьяном. Их целью, была громада старого кирпичного завода, давно заброшенного, но не снесенного — мрачный, величественный памятник индустриальному прошлому. — А куда мы идём? — спросил наконец Телемах, не из любопытства, а чтобы удостовериться в теории о заводе. — В притон тебя веду, колоться будем, — Гермес улыбался не как обычно, более довольно, будто что-то задумал. Но в его глазах, мельком брошенных на спутника, была не насмешка, а что-то вроде проверки: Че, не зассышь со мной идти дальше? Они выбрались на плоскую, покрытую гравием и осколками стекла крышу. Отсюда открывался вид не на красивый городской пейзаж, а на его изнанку: задние дворы, трубы, чёрные ленты железной дороги, уходящие в дымку. Гермес скинул рюкзак и сел на бетонный парапет, свесив ноги в пустоту. Его лицо, обычно затянутое плёнкой оживлённости, было спокойным, с уставшей улыбкой. — Я часто здесь на самом деле сижу. Здесь точно никто искать не будет,самое то для отдыха — сказал он просто, и Телемах лишь кивнул, в голове отмечая эту ситуацию, этот подарок доверия. Он сел рядом, на почтительном, но не отстранённом расстоянии. Он достал из кармана пачку дешёвых сигарет — он не начал курить, всё ещё ненавидел вкус, но начал носить с собой, дабы разделить сигаретку с кем-то. Гермес, к его удивлению, отказался кивком. — Не, — пробормотал он, глядя куда-то вдаль, где над трубами клубился пар. — Сегодня не хочется. А вот это… — Он порылся в кармане куртки и достал аккуратно скрученный, слегка помятый косяк. — Это всегда помогает ну.. Справиться с этим… гулом. Хочешь? Телемах смотрел на предложение без осуждения, но с лёгким трепетом. Он слышал, читал, представлял. Это была ещё одна дверь, а все двери в последнее время казались либо запертыми, либо ведущими в темноту. — Не сегодня точно.. , — сказал он на удивление твёрдо. — и так… много всего в голове. Боюсь, станет ещё хлеще. Гермес не стал настаивать. Он просто спрятал косяк обратно, кивнув с пониманием, которого Телемах не ждал. — Окей. Как знаешь. Но если захочешь — в другой раз. Сам выкурю вечером. В этом не было давления, лишь констатация факта: путь к забвению лежит здесь, и он открыт. Они договорились, не проронив лишних слов. Это тоже было частью их странного пакта. Наступила тишина, заполненная шумом ветра и далёких поездов. В этой тишине Телемах начал размышлять о Гермесе, смотря на его аккуратный профиль . С ним мне спокойно. Не весело, не комфортно в обычном смысле — Гермес был ходячей искрой над пороховой бочкой, ещё секунда и все точно рванет. Но спокойно. Потому что Гермес не требовал от него быть другим. Не ждал улыбок, не пытался разговорить, не лез с душеспасительными речами. Он просто был. Возможно своей болью, своей тайной, своим знанием о том, что мир — это сквозняк в разбитом окне. Телемах чувствовал, как напряжённые мышцы спины понемногу отпускают. Он не обязан был играть пай мальчика . Здесь, на крыше мира, можно было просто существовать. — Как часто приходишь сюда? — спросил наконец Телемах, глядя себе под ноги вниз — Не очень. Когда становится невыносимо прям до пиздеца и в голове жужжит что-то… Типа пустоты такой, — ответил Гермес. Он говорил тихо, но чётко, ветер не заглушал его слова, а лишь уносил их прочь, в небытие. — Здесь хоть какой-то шум. Телемах кивнул, понимающе. Его собственный «шум» был внутри, и от него не было спасения. Здесь, на этой высоте, с этим воем в ушах, внутренний гул немного притихал, становился частью общего хаоса. — Понятно, — сказал он, «Я в твоём шуме слышу свой.» Но это Телемах озвучить был не в силах Они сидели так, возможно, полчаса, просто глядя, как облака гонят тени по ржавым крышам внизу. И в этой неприкрытой, индустриальной уродливости была какая-то своя, суровая красота и покой. Никто не требовал от них улыбок, не ждал слов, не тыкал пальцем. Но постепенно Телемах начал замечать странность. Гермес, обычно невероятно подвижный, сидел слишком неподвижно. Пальцы, постукивавшие по бетону, то замирали в напряжённой скованности, то начинали дрожать мелкой, частой дрожью. Иногда он слишком резко моргал, словно прогоняя что то, а его взгляд, обычно такой острый, на миг становился стеклянным и отсутствующим, будто он смотрел не на город, а на что-то внутри себя, на какую-то внутреннюю панель управления, которая давала сбой. Поймав этот взгляд, Телемах спросил: — Ты в порядке? — Абсолютно, — ответил Гермес, и его улыбка вспыхнула на лице на секунду, яркая и фальшивая, как неоновая вывеска в тумане. Но потом последовал тяжёлый вздох, с нервной усмешкой . — Просто мысли витают где-то. Ты же знаешь, как я. Но Телемах уже знал его достаточно, чтобы отличать игру от правды, пусть и не всю правду. И учитывая что пол часа назад он предлагал ему траву, вероятно —это ломка. И Гермес её скрывает. И в этом они были похожи. Сам Телемах в этот день чувствовал под рукавом толстовки набухшую, свежую полосу на предплечье. Утренняя ссора с Одиссеем, который в очередной раз попытался «по-мужски» поговорить о будущем, закончилась тем, что тихая ярость потребовала выхода, а лезвие было ближе и надёжнее любых слов. Теперь шрам ныл под тканью, напоминая о его собственном бессилии. И он тоже прятал его, закатывая рукав чуть выше, избегая резких движений. Две раны, физическая и химическая, пульсировали в унисон в полу метре друг от друга. Они оба сидели на краю крыши, над пропастью из кирпича и забвения, и каждый нёс на себе свежие, скрытые раны. Гермес вдруг сказал: — Знаешь, что здесь самое лучшее? Можно кричать. И никто не услышит. Вернее, услышат, но спихнут на ветер. Он повернулся к Телемаху, и в его глазах снова появилась та самая опасная, живая искра, затмившая на мгновение стеклянную усталость. — Чего?.. — Хочешь попробовать? Телемах, привыкший загонять любой крик внутрь, сжался. Но что-то в предложении Гермеса — его чистая, детская дерзость — задело какую-то глухую, онемевшую струну. — Не знаю, — честно сказал он. — Я… я не умею. — кричать не умеешь? Ну это тяжёлый случай , — Гермес встал, подошёл к самому краю, туда, где бетонный парапет был разрушен, оставив лишь открытую пустоту. Ветер рвал на нём куртку. Он обернулся, и его лицо было экстатичным и пугающим. — Это не про слова. Это про звук. Про то, чтобы выпустить наружу всё, что жжёт изнутри. Без формы. Крикни что угодно, что все уебки, лохи, что ты всех ненавидишь. А можешь просто.. Крикнуть душой И он крикнул. Какую-то строчку их глэм-метала. Просто длинный, чистый, раздирающий звук, в котором смешались ярость, тоска, отчаяние и какое-то дикое, ликующее освобождение. «I WANNA ROCK!» — вырвалось у него. Звук унёсся вдаль, подхваченный ветром. Он закончил, переводя дух, и обернулся к Телемаху. Его глаза горели. Гул в нём, казалось, на миг стих. — Твоя очередь. Ну давай! Не думай! Телемах поднялся. Его ноги были ватными, горло сжалось в тисках многолетнего молчания. Он подошёл к краю, туда, где стоял Гермес, чувствуя, как пустота внизу манит и ужасает. Он закрыл глаза, представив лицо отца, насмешки одноклассников, своё собственное отражение в зеркале, тихую, жгучую боль под рукавом, весь тот комок безымянной тоски, что сжимал его горло с самого утра. Он вдохнул полной грудью раскалённый, пропитанный ржавчиной воздух и... Выпустил наружу свой немой крик. Тот, что годами копился где-то в районе солнечного сплетения. Это был не вопль, а низкий, рычащий рёв, полный сдавленной ярости и невыплаканных слёз. Звук, который рвал связки, выворачивая душу наизнанку. Он не кричал слов. Он кричал самой болью, самой немотой, всем тем, для чего у него не находилось языка. Он кричал, пока в лёгких не кончился воздух, пока не потемнело в глазах, пока не почувствовал, как что-то внутри, тугое и колкое, наконец-то сдвинулось с места и улетело в серую мглу. Когда он умолк, наступила оглушительная тишина, нарушаемая только свистом ветра и собственным звоном в ушах. Он стоял, дрожа, не смотря на Гермеса, боясь увидеть жалость или насмешку. Но её не было. Был лишь внимательный, серьёзный взгляд. И улыбка — не весёлая, а какая-то облегчённая, узнающая. Рука легла ему на плечо — не похлопывание, а просто тяжесть, контакт, утверждение присутствия. — Ну это М-да.. Как будто гиене яйца прищемили … Легче стало? — тихо сказал Гермес. Его голос был хриплым от собственного крика. Телемах сделал глоток воздуха. Горло болело, в груди было пусто и при этом нестерпимо свежо, будто выветрили плесень. — Да не шибко… — он выдохнул, и его губы дрогнули в подобии улыбки. — Ерунда какая-то… — Да бля… — Гермес фыркнул, и напряжение в его плечах тоже немного спало. — В фильмах потерянным героям это помогает. Я и подумал… ну тут два варианта. В фильмах вранье . Или мы не герои. — Скорее, не герои, — согласился Телемах, и они оба тихо усмехнулись. Смеясь, уже более свободно, они спустились с крыши, когда начало смеркаться, окрашивая кирпичи в кроваво-багровые тона. Оба чувствовали странную опустошённость, лёгкость, граничащую с шаткостью. Их секреты и раны никуда не делись. Но в тот момент, на краю крыши, они выкрикнули в мир хоть крупицу той боли, что их разъедала. И сделали это вместе. Это был странный, извращённый сеанс терапии, но он сработал. По дороге обратно, уже почти у дома Телемаха, Гермес вдруг остановился, засунув руки в карманы. — Завтра, — сказал он, не глядя в глаза, а разглядывая трещину в асфальте. — Если опять будет невыносимо… ты знаешь, где меня искать. Или напишешь. Погуляем там может. Или просто посидим. — Ты тоже, — ответил Телемах , и это звучало как клятва. Это было их первое, негласное соглашение о взаимном спасении. Не через разговоры по душам, не через обещания исправиться, а через совместный, немой крик в пустоту и предложенную, но отложенную сигарету с травкой. Они разошлись, каждый к своей тишине и своему шуму, но теперь у обоих было место, куда можно было сбежать. И человек, который не станет задавать лишних вопросов, а просто позовёт на крышу, достанет косяк или просто молча посидит рядом, разделяя бремя молчания. Но в тот момент, в наступающих сумерках, это было единственное, что казалось хоть немного похожим на спасение. В тгк :Аквариум Кио, вы сможете найти еще контент по гермако Видео там всякие прикольные, хэды на этот фф