Книга вторая: Между мостом и берегом

Устное финансовое соглашение работало, как масло в скрипящем механизме: не идеально, но трение стало меньше. Йеджи перестала подсчитывать каждую потраченную на Харин сумму с чувством вины или превосходства. Рюджин, в свою очередь, теперь перед крупной покупкой коротко писала: «Харину зимний комбез нужен. Вижу за 100 тыс.вон Беру?» Это было не просьбой о разрешении, а уведомлением. И это Йеджи устраивало. Казалось, они нашли шаткий, но рабочий баланс. Его и разрушил визит отца Йеджи. Хван Чжунсок появился без предупреждения в пятницу вечером. Йеджи открыла дверь, увидела его строгую, немолодую фигуру в безупречном пальто и почувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной комок. Он приезжал раз в несколько месяцев, и каждый визит был инспекцией — её жизни, её успехов, её воспитания дочери. — Отец. Ты бы предупредил, — сказала она, пропуская его в прихожую. — Разве отцу нужно предупреждение, чтобы навестить дочь и внучку? — Он снял пальто, аккуратно повесил, окинул беглым, оценивающим взглядом прихожую. Его взгляд задержался на детских сапогах — одни аккуратные, розовые (Йеджи), другие, потрёпанные, с наклейкой динозавра (подарок Рюджин). Он ничего не сказал, но бровь чуть дрогнула. Харин, услышав голос дедушки, не выбежала с радостным визгом. Она осторожно выглянула из гостиной, затем подошла и молча поклонилась. Чжунсок погладил её по голове, как котёнка, которого не хочешь пускать в комнату. — Растёшь. Хорошо. Учишься? — Да, дедушка. — Покажи, что проходили. Йеджи замерла. Это была ловушка. Они как раз повторяли с Харин те самые, вызубренные с таким трудом английские слова. И девочка, желая показать себя с лучшей стороны, радостно выдала: — Кэт! Дог! Крокодил! Зубастый чемодан! Последнее слово прозвучало особенно звонко и уверенно. Хван Чжунсок нахмурился. — Что? «Зубастый чемодан»? Это что за нелепица? Такого слова нет. Кто тебя так учит? — Он повернулся к Йеджи. В его глазах читалось разочарование, смешанное с упрёком. — Йеджи, я понимаю, ты занята. Но нельзя допускать такой халтуры. Ребёнок должен получать качественные знания, а не эти… уличные шуточки. Йеджи почувствовала, как по щекам разливается жар. Унижение было острым и знакомым. Но в этот раз к нему примешалась ярость. Ярость не только на отца, но и на Рюджин, которая своим дурацким словечком вписала сюда свой грубый след, сделав их обеих мишенью для критики. — Это не халтура, отец, — сказала она, пытаясь сохранить спокойствие. — Это просто игра слов, чтобы запомнить. — Запоминать нужно правильно, а не через искажения, — отрезал Чжунсок. — Иначе зачем вообще учить? Это как если бы я тебе, когда ты изучала французский, сказал, что «merci» — это «спасибо, что живой». Бессмыслица. Он уселся в кресло, и разговор, как всегда, перешёл на «важное»: работу Йеджи, её планы на повышение, её личную жизни («Ты не молодеешь, нужно подумать о стабильности»). Всё это время он игнорировал детские рисунки на холодильнике, трёхголового «Твердолобика» на полке, весь этот уютный, немного неопрятный мирок, который Йеджи выстроила вопреки его представлениям о порядке. Визит длился час. Когда дверь наконец закрылась за ним, Йеджи прислонилась к косяку, чувствуя себя выжатой и униженной. Харин тихо сидела на диване, обнимая колени. — Мама, дедушка злится на меня? — Нет, солнышко. Он просто… у него другие представления. Но внутри всё кипело. Она была снова той девочкой, чьи успехи никогда не были достаточно хороши. И теперь под удар попала не только она, но и та хрупкая, нелепая система, которую она с Рюджин с таким трудом выстраивала. «Уличные шуточки». Соль щедро посыпалась на старую рану её вечного несоответствия и на новую, едва затянувшуюся — рану их странного союза. Она не сдержалась. Набрав сообщение, она выплеснула в него всю горечь. «Твой «зубастый чемодан» только что устроил нам здесь разбор полётов. Мой отец. Спасибо за помощь в дискредитации моего воспитания.» Ответ пришёл почти мгновенно, но не на телефон. Раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Йеджи, удивлённая, открыла. На пороге стояла Рюджин Шин. Она была в рабочей одежде, от неё пахло ветром и бензином. Видимо, она была недалеко и примчалась прямо с рейса. — Где он? — спросила она, и её голос был низким, опасным. — Кто? Отец? Уехал, — Йеджи отступила на шаг, поражённая её реакцией. Рюджин переступила порог, не снимая грубых ботинок. Она увидела Харин на диване, сжавшуюся в комочек. Её лицо исказилось. — Что он сказал? — вопрос был адресован уже Йеджи, но глаза Рюджин не отрывались от девочки. — Ничего особенного. Что мы учим ребёнка ерунде, что это халтура, что нужно правильно, а не через искажения, — Йеджи выпалила, всё ещё полная своей обиды. — А ты чего приперлась? Чтобы ещё поругаться? Рюджин наконец посмотрела на неё. В её глазах горел не привычный едкий огонь, а что-то тёмное, первобытное. — Он её напугал. Посмотри на неё. — Он не напугал, он… он просто строгий. — Он оскорбил. И тебя, и её, и наш метод, — Рюджин сделала шаг вперёд. — Ты знаешь, что я сделала, когда в школе учительница сказала Харин, что у неё «неправильная», неполная семья? Я пришла и объяснила ей, что такое «неправильно» подобранные слова. Так, что она поняла. Навсегда. Йеджи отшатнулась. Она верила ей на слово. В этой угрозе не было бравады. — Это мой отец, Рюджин. Хван Чжунсок. Не школьная учительница. — А что, он имеет право солить раны только потому, что он твой отец? — Рюджин фыркнула. — Он пришёл в наш дом. В дом, где живёт наша дочь. И вылил на неё своё высокомерное дерьмо. И ты вместо того чтобы выставить его за дверь, пишешь мне смски с упрёками? За «зубастый чемодан»? Йеджи открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что Рюджин была права. Она не защитила Харин. Она не защитила их общее пространство. Она позволила отцу сделать то, что он делал всегда — посеять сомнение и чувство неполноценности. А потом обрушила злость на Рюджин, потому что та была безопаснее, чем гнев на отца. — Я… — начала она. — В следующий раз, когда он придёт и скажет хоть одно слово против ребёнка или того, как мы её растим, — Рюджин говорила тихо, но каждое слово было отчеканено из стали, — ты либо выставляешь его. Либо звонишь мне. И я выставлю. Понятно? Это не было предложением. Это был ультиматум. Грубый, прямой, не оставляющий пространства для дискуссий. И в нём, в этой готовности встать стеной перед общей угрозой, было то, от чего у Йеджи ёкнуло сердце. Это была та самая защита, на которую она никогда не могла рассчитывать. Рюджин подошла к дивану, опустилась на корточки перед Харин. Её движения вдруг стали неожиданно мягкими. — Эй, комета. Дедушка старый, у него в голове свои тараканы. Он просто не понимает, что «зубастый чемодан» — это высший пилотаж в запоминании слов. Настоящий спецагентский приём. Хочешь, я научу тебя ещё одному такому? Для слова «бегемот». Харин неуверенно кивнула. — «Толстый батискаф», — серьёзно сказала Рюджин. Девочка фыркнула, потом рассмеялась. Напряжение в комнате стало таять, как лёд под грубым сапогом. Рюджин поднялась, кивнула Йеджи и направилась к выходу. На пороге она обернулась. — И да. «Зубастый чемодан» — не дискредитация. Это улучшение. Можешь передать это своему отцу. В следующий раз. Дверь закрылась. Йеджи осталась стоять посередине гостиной, где ещё витал призрак отцовского неодобрения, но теперь его перебивал запах бензина и ветра, принесённый Рюджин. Соль на старых ранах жгла по-прежнему. Но теперь на ней лежала грубая, живительная повязка из той самой «уличной шуточки». И Йеджи впервые подумала, что, возможно, эта повязка — честнее и нужнее, чем вся показная стерильность мира Хван Чжунсока.