Книга вторая: Между мостом и берегом

Доверие, выкованное на ремонте ноутбука, оказалось хрупкой штукой. Оно не превратило их в подруг, но создало негласное разрешение на чуть большее проникновение в личные пространства друг друга. И это разрешение Йеджи нарушила первой. Случайно. Всё началось с забытой вещи. Не первой и не последней. Рюджин оставила у Йеджи свой рабочий свитер — тёплую, потрёпанную вещь из грубой шерсти, пропахшую бензином и чем-то ещё, что Йеджи определяла как «запах Рюджин». Она повесила его в прихожей на крючок, собираясь отдать при следующей встрече. Но встреча откладывалась: у Рюджин случился срочный, дальний рейс на три дня. Харин осталась с Йеджи. На второй день вечером Йеджи укладывала дочь спать. Харин, уже сонная, вдруг попросила: — Мама, дай тётин свитер. Он пахнет тётей Рю. Мне так спокойнее. Йеджи, умилённая и немного задетый за живое этой просьбой (почему не её запах успокаивает?), принесла свитер. Харин обняла грубую ткань, прижалась к ней лицом и почти сразу уснула. Йеджи сидела рядом, глядя на спящее лицо дочери, прижатое к чужой, неудобной на вид одежде. И вдруг её охватило странное любопытство. Острое, почти нездоровое. Она осторожно высвободила свитер из объятий Харин, накрыла девочку одеялом и вышла из комнаты. Свитер тяжёлым комком лежал у неё в руках. Он пах. Не просто бензином. Он пах её потом, её кожей, её жизнью — той, что протекала за пределами чистых стен этой квартиры, в кабине фургона, в гаражах, на проходных заводах. Йеджи не отдавала себе отчёта, когда поднесла свитер к лицу и вдохнула глубже. Запах ударил в ноздри — резкий, женский, абсолютно чужой и в то же время до мурашек знакомый. Это был запах Рюджин в концентрированном виде. Запах силы, труда, дороги и… одиночества. Да, в нём чувствовалось и одиночество. Запах человека, который привык рассчитывать только на себя. Она стояла посреди гостиной, прижимая к себе чужую одежду, и чувствовала, как по спине бегут мурашки стыда и какого-то запретного волнения. Это было вторжение. Глупое, детское, но вторжение на самую что ни на есть личную территорию другой женщины. Та даже не подозревала, что её запах сейчас анализируют, вдыхают, пытаются расшифровать, как тайное послание. Йеджи резко отбросила свитер на диван, будто обожглась. «Что я делаю? Это же просто вещь. Грязная рабочая вещь». Но отмахнуться от нахлынувших чувств было не так-то просто. Этот запах сделал Рюджин реальной в новом, почти физиологическом смысле. Не абстрактной «альфой», не неудобным со-родителем, а живым, дышащим, потеющим телом. Телом, которое работало, уставало, согревалось этой грубой тканью. На следующее утро она с отвращением к себе, но тщательно проветрила свитер на балконе, чтобы выветрить хоть немного тот навязчивый запах. Но когда вечером Рюджин, вернувшись с рейса, зашла за своими вещами и за Харин, Йеджи поймала себя на том, что не может смотреть ей в глаза. — Вот твой свитер, — сказала она, протягивая свёрток, и голос прозвучал неестественно высоко. — Харин просила его на ночь. Прости, если помяла. Рюджин взяла свитер, не глядя, сунула под мышку. — Ничего страшного. Спасибо, что присмотрела за кометой. — Она скучала, — пробормотала Йеджи, глядя куда-то мимо её плеча. — Я знаю, — просто сказала Рюджин. Потом, после паузы, добавила: — Я тоже. Эти два слова — «я тоже» — повисли в воздухе. Они не означали «я скучала по тебе». Они значили «я скучала по ней, пока была в отъезде». Но прозвучали они как-то слишком просто, слишком по-семейному. Йеджи кивнула, не находя, что ответить. Рюджин собрала вещи Харин и уже была готова уйти, когда её взгляд упал на вазу на полке в прихожей. Там, среди декоративных шаров, лежал тот самый трёхголовый «Твердолобик». Рюджин подошла, взяла его в руки, повертела. — Целый, — констатировала она. — Не развалился. — Нет, — сказала Йеджи. — Он… прочный. Рюджин поставила фигурку на место, но сделала это как-то небрежно, сдвинув с идеального центра. Йеджи, одержимая перфекционизмом, тут же мысленно отметила, что нужно поправить. Но не стала делать это при Рюджин. — Ладно, пошли, комета, — Рюджин взяла Харин за руку. На пороге она обернулась. — Йеджи. — Да? — Ты… в порядке? Выглядишь уставшей. Это была не забота. Это была констатация. Но от этого она била ещё больнее. — Всё в порядке. Просто дедлайны, — соврала Йеджи. — Ага. Не надрывайся. Потом сломаешься — чинить буду, — Рюджин хрипло усмехнулась и вышла, хлопнув дверью негромко. Йеджи осталась одна. Она подошла к полке, поправила «Твердолобика» на прежнее место. Потом села на диван, на то самое место, куда утром бросила свитер. От него уже почти не пахло. Но в памяти стоял тот концентрированный, грубый, живой запах. Запах, который теперь навсегда будет ассоциироваться у неё не просто с Рюджин, а с тем моментом слабости, стыда и странного, запретного любопытства. Она вторглась на чужую территорию. И обнаружила там не врага, а просто… человека. Со своим запахом, своей усталостью, своей силой. И это открытие было страшнее любого конфликта. Потому что врага можно ненавидеть. А человека… человека можно начать понимать. А понимание — первый шаг к чему-то такому, к чему Йеджи была совершенно не готова.