Секс в Мире Гарри Поттера

Прошло несколько дней. Тело Эммы, надежно скрытое и законсервированное магией в глубине гардероба, стало мрачным секретом квартиры.Он научился управлять этим телом с пугающей ловкостью, его походка стала естественнее, жесты — плавнее. Маска прирастала к нему. Он узнал все, что мог, из дневников и бумаг Эммы. Ее родители были богаты и жили где-то на континенте, исправно высылая дочери щедрое пособие. Именно поэтому Эмма не работала, а лишь изредка посещала колледж, чтобы не вылететь совсем. Это было невероятной удачей. Он мог спокойно существовать в ее шкуре, не утруждая себя подработками. С Ли все было иначе. Она была самодостаточна. Ее комната, ее одежда, ее холодная уверенность — все говорило о том, что она сама себе хозяйка. И ее поведение дома… оно сводило его с ума. Она словно забывала, что живет не одна. Сейчас она лежала на диване, погруженная в чтение. На ней был полупрозрачный шелковый халат цвета шампанского, почти не скрывающий очертаний тела. Под ним угадывался кружевной топ и такие же трусики — темные пятна кружева на фоне загорелой кожи. Одна нога была свешена на пол, другая согнута в колене, и разрез халата открывал вид на стройное бедро почти до самого таза. Барти сидел напротив, делая вид, что смотрит в телефон, но его взгляд раз за разом возвращался к ней. К этой непринужденной, животной грации. К полному отсутствию стеснения. И в его голове, отравленной желанием и ненавистью, родилась новая, извращенная мысль. А что, если бы она знала? Он представил, как ее холодная маска трескается и осыпается в одно мгновение. Как ее глаза, всегда такие уверенные и насмешливые, расширяются от чистого, животного ужаса. Как она пытается отползти по дивану, судорожно запахивая халат, который вдруг кажется ей смехотворно тонкой защитой. Он представил, как медленно поднимается с кресла. Не как Эмма, а как он — с прямой спиной, с взглядом, в котором уже нет и тени глупой наивности. Как его голос, все еще звучащий ее голосом, становится низким и властным: «Что, Ли? Перестала чувствовать себя королевой?» Как она замирает, понимая, что заперта в квартире с тем, кого совсем не знает. С тем, кто все это время наблюдал за ней. Желал ее. Ненавидел ее. Ее уверенность обратилась бы в прах. Ее превосходство рассыпалось бы в пыль. И перед ней был бы только он — Барти Крауч-младший, в чужой оболочке, но со своей голодной, хищной душой. Уголки его губ подрагивали в подобии улыбки. Эта мысль была сладка, как мед. Сладка и ядовита. Он снова почувствовал тот самый фантомный призрак желания, смешанный с жаждой власти, с потребностью унизить, растоптать ее мнимую силу. Она перевернула страницу, и шелест бумаги вернул его в реальность.Шелест страницы сменился низким, спокойным голосом, разрезавшим тягучий яд его фантазий. — Эм, а что на ужин? — Ли не оторвала взгляд от книги, лишь слегка повернула голову в его сторону. — У меня сегодня все дела закончены, могу приготовить. Слова были простыми, бытовыми, но они сбивали его с ритма, возвращали в тесные рамки роли, которую он играл. Ее голос был лишен той высокомерной холодности, которую он так ненавидел. В нем слышалась лишь усталая расслабленность после долгого дня. Он заставил себя опустить телефон, сделал выражение лица чуть растерянным и задумчивым — таким, каким его часто видела Ли у «Эммы». — Ох, не знаю даже... — его голос, идеальная копия Эмминого, звучал тоньше и выше, чем та властная речь, что гремела у него в голове. — У меня нет никаких идей. Что есть? — Макароны, курица, какие-то овощи... — она, наконец, отложила книгу на грудь и потянулась, и от этого движения шелковый халат сполз с ее согнутой ноги, обнажив еще больше загорелой кожи. Он резко перевел взгляд на экран телефона, чувствуя, как по спине бежит судорожный озноб. — Могу сделать пасту с курицей и сливочным соусом. Ты вроде любила. Она сказала это не снисходительно, а констатируя факт. Просто чтобы определиться. Просто чтобы решить общую бытовую проблему. В этом не было ни капли злого умысла, и от этого его ненависть становилась только острее. Она даже не подозревала, что ее обыденная доброта — приготовить ужин — была для него пыткой. Она была нормальной. Настоящей. А он — нет. — Да... Звучит здорово, — он выдавил из себя, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Спасибо, Ли. — Пустяки. Все равно готовлю себе, — она легко поднялась с дивана, и халат полноправно упал с ее ноги, открыв стройную линию бедра. Она даже не заметила. Она просто потянулась за резинкой для волос на запястье, собирая свои темные волосы в небрежный хвост. — Я тогда начну. Проголодалась. Она двинулась на кухню, ее босые ступни бесшумно ступали по полу. Барти не сводил с неё глаз. Его взгляд, притворявшийся рассеянным, стал наглым и хищным. Он провожал её, наблюдая, как мягко колышется под шелком её задница. В его голове снова зазвучали извращённые фантазии. Он представлял, как встаёт, подходит к ней сзади, пока она стоит у плиты. Как его рука — не эта слабая девичья ладонь, а его собственная, сильная и жилистая — грубо хватает её за упругую плоть, сжимая ягодицу так, чтобы ей стало больно. Как она вздрагивает от неожиданности, оборачивается, и её холодные глаза расширяются от шока. А потом... потом он прижимается к ней всем телом, чувствуя каждый изгиб её спины. Его воображаемая эрекция, жесткая и требовательная, упирается в её поясницу. Он слышит её прерывистое дыхание, чувствует, как её тело напрягается в его объятиях, пытаясь вырваться, но он слишком силён. «Молчи», — шепчет он ей на ухо своим настоящим, хриплым голосом, который она никогда не слышала. — «Просто стой и терпи». Он мысленно видит, как отодвигает халат, как его пальцы впиваются в её бёдра, как он грубо входит в неё, заставляя её ахнуть от боли и унижения. Он трахает её сзади, держа за волосы, глядя, как её идеальное, надменное лицо искажается гримасой, на которой смешались боль, страх и, о да, предательское удовольствие, которое он выбьет из неё силой. Он слышит её сдавленные стоны, хлопки тел, её беспомощные попытки упереться в столешницу. Он делает это жестоко, безжалостно, мстя ей за каждый взгляд, каждое слово, за саму её существование. Он хочет, чтобы она почувствовала себя грязной, использованной, сломленной. Чтобы её холодная уверенность разбилась вдребезги о его животную ярость. Слюна обильно наполнила его рот. Он сглотнул, чувствуя, как всё его тело дрожит от возбуждения и ненависти.Идея родилась мгновенно, кристально чистая и отвратительная, как осколок стекла в меду. Это был план. Действенный и простой. Он поднялся с кресла, стараясь, чтобы его движения оставались плавными, Эммиными. —Ли, я, пожалуй, сбегаю в магазин, — его голос прозвучал чуть хрипло, и он прочистил горло, возвращая ему нужную высоту. — Купить чего-нибудь к ужину. Вина, например. На кухне щелкнула газовая плита, зашипел огонь. —Хорошая мысль, — откликнулась Ли, и в ее голосе не было ни подозрений, ни особенного интереса. Просто еще одна бытовая деталь. — Бери то полусладкое, вроде нравилось тебе. Деньги в моей сумочке на полке, бери сколько надо. «Вот так всегда, — ядовито подумал он, направляясь к прихожей. — Разрешает. Позволяет. Словно королева, кидающая подачку нищенке». — Хорошо, — бросил он через плечо, уже натягивая на ноги тесные, неудобные балетки Эммы. Его пальцы дрожали, когда он брал несколько купюр из кошелька Ли. Он чувствовал запах ее кожи от кожаной сумки, и это сводило его с ума. Он вышел из квартиры, и дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком. Воздух на улице был прохладным, но он его почти не чувствовал. Он шел, ускоряя шаг, его сознание было сужено до одной цели. Магазин. Вино. Что-то крепкое. Что-то, что не оставит ей шансов. В витрине винного отдела ближайшего супермаркета пестрели этикетки. Его взгляд скользнул по бутылкам, выискивая не полусладкую банальность, которую пила Эмма, а что-то тяжелое, обволакивающее, что ударит в голову быстро и безжалостно. Рука сама потянулась к бутылке с темно-красным, почти черным содержимым. Выдержанное, терпкое. Его собственный вкус, прорвавшийся сквозь чуждую оболочку. Он взял две. Наверняка. Обратная дорога была словно в тумане. Он не видел людей, не слышал городского шума. В ушах стучала кровь, а перед глазами стоял один и тот же образ: Ли, ее разум затуманенный, тело расслабленное и податливое, теряющее контроль. Ее холодные глаза, стекленеющие от выпитого. Ее сопротивление, которое будет вялым, запоздалым. Он представил, как она пьет первый бокал, морщась от терпкости, к которой не привыкла. Как он подливает второй, наливая себе чисто для вида. Как ее движения становятся медленнее, речь — чуть заплетающейся. Как та самая уверенность, та самая неприступность начинает растворяться в алкоголе, обнажая уязвимость. А потом... потом он поможет ей дойти до комнаты. Она будет слабо протестовать, бормотать что-то о том, что сама дойдет. Но ее ноги будут заплетаться, и она будет вынуждена опереться на него. Он почувствует каждый изгиб ее тела, каждую мышцу под тонкой тканью халата. И тогда маска спадет окончательно. Он уже не будет притворяться. Его голос станет грубым и чужим, его руки перестанут изображать нежность. Он швырнет ее на кровать, и ее стеклянные, ничего не понимающие глаза наполнятся тем самым животным ужасом, о котором он так мечтал. Он сорвет с нее этот проклятый шелковый халат, этот кружевной топ — все эти жалкие символы ее мнимого превосходства. И он возьмет свое. Медленно, унизительно, смакуя каждую секунду ее беспомощности. Он заставит ее почувствовать себя не королевой, а вещью. Игрушкой. Он сотрет ее в пыль. Он остановился у двери их квартиры, переводя дух. Его руки были влажными, а в груди колотилось сердце. Он вставил ключ в замок, и его губы растянулись в широкой, незнакомой для этого лица улыбке. Шоу начиналось. Дверь открылась с тихим щелчком. В квартире витал насыщенный, согревающий запах чеснока, сливок и жареной курицы. Барти замер на пороге, вдыхая этот аромат. Он был домашним. Уютным. Это выбивало его из мрачного, сладострастного транса. Ли стояла у плиты, спиной к нему, помешивая соус в высокой сковороде. Шелковый халат был сменен на простые спортивные шорты и майку, облегающую узкую спину. Волосы были убраны в тот же небрежный хвост. Она что-то напевала себе под нос, ритмично покачивая бедром в такт неведомой мелодии. «Готовит, — с ненавистью подумал он. — Словно ничего и не происходит. Словно в ее мире нет места для трупа в гардеробе и для того, кто его туда положил». — Я вернулась, — пропищал он голосом Эммы, запинаясь в дверном проеме с бутылками в руках. Ли обернулась. Ее лицо было раскрасневшимся от жара плиты, на лбу блестели крошечные капельки пота. Она улыбнулась — коротко, деловито. —Отлично. Поставь на стол, сейчас будем есть. Паста почти готова. Он молча выполнил просьбу, его пальцы скользнули по холодному стеклу бутылок. План, еще несколько минут назад казавшийся таким ясным и неотвратимым, теперь вызывал странную неловкость. Этот бытовой уют был его врагом. Он размывал грани его ярости. Через пару минут они сидели за кухонным столом. Ли наложила ему полную тарелку золотистой пасты в кремовом соусе с кусочками курицы и розмарином. Это выглядело и пахло божественно. — За твое здоровье, — Ли подняла свой бокал, который он до краев наполнил темным, почти черным вином. Она чуть поморщилась, сделав первый глоток. — Ух, крепкое. Не ожидала. Но ничего, сойдет. Он торопливо чокнулся с ней, его взгляд прилип к ее горлу, наблюдая, как оно двигается при глотке. Он почти не притрагивался к своей еде, лишь безвкусно жевал, не сводя с нее глаз. Он подливал ей вино, как только бокал пустел наполовину. И она пила. Сначала из вежливости, потом, видимо, привыкнув ко вкусу. Щеки ее порозовели еще больше, взгляд стал чуть более рассеянным, движения — более плавными и немного замедленными. Но та самая, ненавистная ему уверенность не исчезала. Она просто смягчилась, стала более теплой, расслабленной. — Блин, Эм, а ведь вкусно получилось, да? — она отложила вилку и откинулась на спинку стула, с удовлетворением глядя на свою пустую тарелку. — Я, кажется, тот розмарин не зря купила. Он кивнул, выдавливая из себя что-то похожее на улыбку. Его собственная тарелка была почти полной. —Да, очень, — его голос прозвучал сипло. Он был вынужден признать про себя: она готовила чертовски вкусно. Это было мастерство, доведенное до автоматизма. Еще одно доказательство ее проклятой самодостаточности. Он видел, как алкоголь начинает делать свое дело. Она говорила немного громче обычного, смеялась чаще — низким, хрипловатым смехом, который сводил его с ума. Спустя час Ли уже не пыталась скрывать своего состояния. Она откинулась на спинку стула, ее смех стал громче и беспечнее, а взгляд потерял фокус, уставленно скользя по потолку. Она пыталась что-то рассказывать — какую-то историю из колледжа, — но слова путались, а предложения обрывались на полуслове. — Ой, всё... я, кажется, немного перебрала, — она с усилием поднялась со стула, покачнулась и с глупой улыбкой оперлась о стол. — Пойду... прилягу. Голова кружится. Барти молча наблюдал, как она, пошатываясь, плетется в свою комнату. Дверь за ней приоткрылась, но не закрылась до конца. Он не шевелился, затаившись за столом, слушая, как внутри падает на кровать что-то тяжелое — скорее всего, она сама, — и наступает тишина, нарушаемая лишь тяжелым, ровным дыханием. Он ждал. Минуту. Пять. Десять. В квартире стояла мертвая тишина, пахнущая вином и розмарином. Он вошел в ее комнату без стука.Ли лежала на боку, лицом к стене, одна нога свесилась с кровати. Она была без сознания, ее тело полностью обмякло. Хлопковая майка задралась, обнажив полоску загорелой кожи на пояснице и темное кружево трусиков. Ее дыхание было глубоким и шумным. Он медленно подошел к кровати, и его походка уже не была легкой и девичьей. Она стала тверже, увереннее, в ней проступала мужская тяжесть. Он смотрел на нее, и его член, болезненно напрягся в тесных женских джинсах, требуя выхода. Его руки, дрожащие от нетерпения, потянулись к ней. 1. Раздеть её. Он действовал методично, без спешки, снимая с нее одежду, как с тушки.Его пальцы вцепились в пояс ее шорт и стянули их вниз вместе с трусиками. Он сделал это резко, почти с яростью, и ее тело беспомощно дернулось на кровати. Он швырнул одежду в угол комнаты. Теперь она лежала перед ним почти обнаженная, лишь в майке, которая бессильно съехала набок, открывая грудь. Он окинул ее взглядом полного обладания. Да, она была прекрасна. И вся эта красота теперь была его трофеем. Его игрушкой. 2. Трахнуть её и кончить в неё. Он расстегнул свои джинсы — тесные, неудобные, ненавистные. Его собственный, твердый и жилистый член высвободился на свободу. Он был готов к действию. Он грубо раздвинул её ноги, не встречая никакого сопротивления. Её вагина обнажилась перед ним. Он плюнул себе на руку, смазал головку члена в грубой пародии на ласку и приставил к её входу. — Проснись, сучка, — прохрипел он чужим голосом, но Ли лишь бессознательно кряхнула во сне, её веки даже не дрогнули. С яростным, победным рыком он вошел в неё. Грубо, глубоко, разрывая нежную плоть. Её тело было теплым и тугим, и это свело его с ума. Он начал двигаться, дико и резко, вбивая себя в её беспомощное тело. Кровать скрипела в такт его яростным толчкам. Он смотрел, как её голова болтается на подушке, как её грудь трясется в такт его движениям. Он наклонился и укусил её за плечо, за шею, помечая её, чувствуя вкус её кожи на своих губах. Он стонал. Низко, хрипло, по-звериному. Этот звук, вырывавшийся из его горла.Ему нравилось это чувство. Власти. Обладания. Абсолютного, ничем не ограниченного доступа к тому, что было для него запретным и ненавистным. Его бедра работали в раздирающем, животном ритме, вбивая его член глубоко в её беспомощное, расслабленное телом. Каждый толчок был актом мести, каждое движение — утверждением его власти над ней. Его глаза, горящие лихорадочным блеском, блуждали по её телу, ища новую точку для приложения своей грубой силы. Его взгляд упал на её грудь, обнаженную из-под съехавшей майки. Она была упругой, приподнятыми сосками, которые сейчас казались ему не объектом желания, а мишенями. Его пальцы, сильные и жадные, впились в нежную плоть её груди, грубо сжав её, сдавив так, что даже в бессознательном состоянии её тело вздрогнуло, а на лице промелькнула гримаса боли. Ему понравилось и это. Ощущение её мягкой, податливой плоти под своей властной хваткой. Он сжал ещё сильнее, искажая её совершенную форму, мстя ей и за эту её физическую безупречность. Больше она не будет здесь хозяйкой. Не будет королевой в своем шелковом халате. Теперь она была просто телом, которое он использовал. Он продолжал её насиловать, не ослабляя хватки на её груди, его пальцы впивались в кожу, оставляя красные, а потом и синеватые следы. Он чувствовал, как волна нарастает внизу живота, горячая и неотвратимая. Его движения стали резче, хаотичнее, теряя свой изначальный ритмичный, яростный темп. Он был близок. Очень близок. С подавленным стоном он замер, вогнав себя в неё до самого основания, и почувствовал, как его член пульсирует, изливая тёплую сперму глубоко в её вагину. Его тело содрогнулось в немом крике, он всей тяжестью обрушился на неё, чувствуя, как её беспомощное тело прогибается под ним. Несколько секунд он лежал так, тяжело дыша, пока последние судороги удовольствия и власти не отпустили его. Но даже этого ему показалось мало. Этого финала было недостаточно, чтобы насытить его ненависть и желание унизить её окончательно. Его глаза, блестящие от пота и одержимости, упали на её лицо. На её полуоткрытый, безвольный рот. Мысль пришла мгновенно, отвратительная и совершенная. 3. Минет. Он с отвратительной ловкостью выскользнул из неё, оставив её вагину заполненной им. Сперма медленно вытекала на простыню, но он уже не смотрел на это. Он пересел, грубо развернув её голову к себе, и уселся верхом на её живот. Одной рукой он грубо сжал её челюсти, заставив её рот открыться. Другой рукой он направил свой всё ещё влажный и возбуждённый член к её губам. — Открой рот, шлюха, — прохрипел он своим чужим, надтреснутым голосом. — Прими всё до капли. Он не ждал согласия, которого всё равно не могло быть. Он силой вставил свой член ей в рот, протолкнув его глубоко в горло. Её тело, даже в бессознательном состоянии, среагировало рвотным спазмом, но он лишь глубже вогнал себя, игнорируя её рефлексы. — Глотай, — приказал он, двигая бёдрами в грубой пародии на поцелуй. Он смотрел, как её лицо искажается от дискомфорта, как слёзы непроизвольно вытекают из-под сомкнутых век. Этот вид был для него слаще любой ласки. Он снова почувствовал прилив возбуждения, видя её абсолютную, тотальную деградацию. Он трахал её рот с той же жестокостью, что и вагину, с наслаждением ощущая её теплоту и влажность, чувствуя себя хозяином не только её тела, но и самого её дыхания. И когда вторая, менее интенсивная, но от того не менее сладостная волна оргазма накатила на него, он излил остатки своей спермы ей в глотку. Он задержался на несколько мгновений, убедившись, что она всё проглотила, затем с отвратительным мокрым звуком вытащил себя. Он слез с неё, глядя на её испачканное слюной и спермой лицо, на её разорванную, использованную плоть.Его взгляд, горящий неутолённой яростью и извращённым любопытством, скользнул ниже, к её ягодицам, к её анусу. Это была последняя граница, последний рубеж, который можно было осквернить. Последнее доказательство его тотального владычества над ней. Мысль овладела им полностью, не оставляя места ни для чего, кроме животного порыва. 3. Анал. Он грубо перевернул её на живот, её безвольное тело тяжело подчинилось. Её спина, тонкая и мускулистая, была теперь открыта для него. Он провел рукой по её ягодицам, сжимая их с такой силой, что на бледной коже проступили красные следы от его пальцев. Он плюнул себе в ладонь, смазал свой член, уже начинавший снова наполняться кровью от предвкушения, а затем плюнул прямо на её анус. Слюны было мало, это было сухо и жестоко, но его это только возбуждало. Он хотел, чтобы ей было больно. Он приставил головку члена к её сжатому, неприступному входу. — Всё твоё высокомерие... вся твоя холодность... — он хрипел, нажимая сильнее. — Всё здесь и закончится. С мощным, разрывающим толчком он вошёл в неё. Плоть поддалась с отвратительным, тугим сопротивлением. Даже в бессознательном состоянии её тело выгнулось в немой гримасе агонии, из горла вырвался хриплый, захлебывающийся звук. Барти застонал от дикой смеси боли и наслаждения. Это было тесно, невыносимо тесно и сухо. Каждое движение причиняло мучительное трение, но именно это и сводило его с ума. Он видел, как кожа вокруг растянутого входа краснеет и рвётся. Он чувствовал себя богом и палачом одновременно. Он начал двигаться, уже не обращая внимания на её реакцию. Его толчки были короткими, резкими, проникающими глубоко, разрывающими её изнутри. Он держал её за бёдра, впиваясь ногтями в кожу, притягивая её к себе навстречу каждому удару. Он смотрел на то, как его член, покрытый каплями её крови и своей спермы, входит и выходит из её самого сокровенного, неприступного места. Вид её полной беспомощности, её абсолютной деградации довёл его до исступления. Его оргазм накатил внезапно, сокрушительной волной. Он вогнал себя в неё до предела, издавая хриплый, победный рык, и его тело содрогнулось, изливая в её кишки новые потоки спермы, смешанные с кровью. Он рухнул на неё, чувствуя, как её горячая спина обжигает его кожу. Он лежал так несколько минут, слушая, как его собственное сердце колотится в унисон с её слабым, прерывистым дыханием. Его взгляд упал на её лицо, искажённое болью даже в бессознательном состоянии. Идея родилась — совершенная, чудовищная и куда более могущественная, чем простое физическое насилие. Он не просто хотел её сломать. Он хотел пересоздать. Переписать её реальность, превратив её унижение в её самую сокровенную, постыдную правду. Он поднялся, его движения снова обрели змеиную плавность.Он направил руку на виски Ли. «Obliviate.» Заклинание вырвалось не громовой командой, а низким, вкрадчивым шёпотом, полным концентрации и злой магии. Он не стирал память. Он её перекраивал. Он вплетал в ткань её сознания новую, ужасающую реальность. Он не просто вошёл в её разум — он взломал его, как крепость, и возвёл внутри новый, исковерканный дворец из лжи. Он создал любовь. Он вложил в неё воспоминания о страстном, всепоглощающем романе. С ним. С Барти Краучем-младшим. Он был порочным, который появился в её жизни и сбил ее с ног.Он был тем, кого её холодное сердце не могло не полюбить. Каждый акт насилия, каждую грубость, каждую боль он тщательно переписал. В её новой памяти он не насиловал её. Он обладал ею. Страстно, властно, так, как она якобы всегда этого хотела, но боялась признаться даже себе. Его грубость стала в её мыслях проявлением неконтролируемой страсти. Его укусы — следами животного влечения. Его жестокость — доказательством его всепоглощающей нужды в ней. Он вживил в её разум ложные ощущения: её собственные стоны удовольствия, её руки, впивающиеся в его спину, её губы, жадно ловящие его губы в поцелуе. Он заставил её вспомнить, как она сама просила его быть жёстче, как она обожала чувствовать его боль и свою собственную, как это сводило её с ума. Он создал зависимость. Он сделал себя центром её вселенной. Её холодная уверенность, её самодостаточность — всё это было стёрто и заменено на огненную, унизительную зависимость от него. В её новой памяти она жила ради этих моментов, когда он приходил к ней и грубо напоминал, кому она принадлежит. Она якобы обожала его запах, вкус его губ, звук его голоса. Она любила его. Сильно. Безумно. До тошноты. На утро солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, разбудил Ли. Она медленно открыла глаза, чувствуя приятную, ленивую истому во всём теле. Тело ныло, но это была приятная, знакомая боль — сладкое эхо страстной ночи. И тогда она ощутила это. Тёплую, тяжёлую руку, лежащую на её обнажённой ягодице. Властную, обладающую. Та самая рука, что оставляла на её коже синяки, которые теперь горели для неё как тайные знаки любви. Она замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот миг. Её сердце забилось чаще, от пьянящего восторга. Он был здесь. С ней. Она осторожно прижалась спиной к его груди, чувствуя каждую мышцу его тела, каждый изгиб. Его дыхание было ровным и глубоким, его сон казался мирным. Ли прикрыла глаза, погружаясь в ложные, но такие яркие воспоминания, вплетённые в её сознание. Она вспомнила, как он вошёл в комнату вчера вечером, как он — с тёмным блеском в глазах и той хищной улыбкой, от которой у неё подкашивались ноги. Она вспомнила, как сама потянулась к нему, как жадно искала его губы, как шептала его имя, умоляя не сдерживаться. Её щёки вспыхнули от стыда и возбуждения, когда в памяти всплыли отрывки «их» страсти: его грубые ласки, его зубы на её шее, его низкий голос, произносящий похабные слова, которые заставляли её плавить изнутри. Она «вспомнила» свою собственную ответную ярость, царапины на его спине, свои мольбы и стоны. И самый сокровенный, самый постыдный и сладкий «воспоминание» — как она, потеряв всякий стыд, сама предложила ему взять её… там. И как это было больно, и унизительно, и божественно. Как она кричала от боли и наслаждения, чувствуя себя окончательно его, полностью принадлежащей ему. Она сглотнула комок в горле и медленно, почти благоговейно, положила свою руку поверх его. Её пальцы осторожно легли на его пальцы, лежащие на её плоти. — Барти… — прошептала она, и её голос дрогнул от переполнявших её чувств. Он пошевелился за её спиной, сделал вид, что просыпается. Его рука на её заднице не убралась, а наоборот, слегка сжала её, властно и привычно. Он притянул её ещё ближе к себе, и она почувствовала его утреннюю эрекцию у себя в спине. — Утро, красавица, — его голос, низкий и хриплый от сна, прозвучал прямо у её уха. Он знал, что для неё этот голос был музыкой. — Как моя девочка себя чувствует? Она прижалась к нему ещё сильнее, чувствуя, как по её коже бегут мурашки. — Прекрасно, — выдохнула она, и это была правда. Её новая правда. — Я… я по тебе соскучилась. Он тихо рассмеялся, и смех его вибрировал у неё в спине. Он повернул её к себе. Его глаза, всё ещё несущие в себе холодную глубину Барти Крауча, смотрели на неё с притворной нежностью, за которой скрывалось торжество. Он наклонился к ней, и его губы встретились с её в поцелуе. Это не была нежность влюбленного. Это было властное, требовательное прикосновение, полное скрытой силы и обладания. Поцелуй хозяина, метящего свою собственность. И она ответила. О, как она ответила! Её губы жадно прильнули к его, отвечая на каждое движение с рабской покорностью и огненной страстью. Она впустила его язык, скуля от наслаждения глубоко в горле. Её руки вцепились в его плечи, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, раствориться в нём.