Секс в Мире Гарри Поттера

День был ужасным. Рон Уизли, красный от смущения и злости, прямо в переполненном коридоре заявил Лаванде Браун, что «всё кончено», что он «больше так не может» и что она «душит его своей любовью». Лаванда стояла как вкопанная, пока толпа учеников расходилась, бросая на неё жалостливые или любопытные взгляды. Её мир, который ещё минуту назад состоял из розовых сердечек и сладких прозвищ, рухнул в одно мгновение. Когда до неё дошла вся глубина унижения и боли, она разрыдалась и бросилась прочь, не разбирая дороги. Она спряталась в укромном уголке на одном из малоиспользуемых этажей, зарывшись лицом в колени. Её тело сотрясали рыдания. Она ненавидела Рона, ненавидела себя за свою глупость, ненавидела весь мир. Именно здесь её и нашли Фред и Джордж. Они шли проверять один из своих тайных схронов с продукцией для магазина и услышали всхлипывания. Ожидая увидеть первокурсницу, они были удивлены, обнаружив там Лаванду, подругу их младшего (и, по их мнению, недалёкого) брата. — Ого, что это наш Ронни-киска натворил? — тихо спросил Фред, обмениваясь взглядом с Джорджем. —Похоже, устроил тут ливень планетарного масштаба, — так же тихо отозвался Джордж. Но на их обычные шутки не было и намёка. Вместо этого они подошли и осторожно присели рядом. Джордж достал из кармана невероятно мягкий носовой платок (который, конечно же, тут же превратился в резиновую курицу, но он его тут же встряхнул, вернув в исходное состояние), а Фред положил руку ей на плечо. — Эй, Лаванда, не стоит его слёз. Он того не стоит, — сказал Фред, и в его голосе не было привычной насмешки. —Совершенно верно. Его мозг ещё не до конца оправился от того зелья, — добавил Джордж. — Он сам не знает, чего хочет. Их утешения были неловкими, но искренними. Они не ушли, как все остальные. Они остались с ней. Фред начал рассказывать дурацкие истории о провальных проделках Рона в детстве, а Джордж подбадривал её, говоря, что она слишком яркая для их брата. Их близкое присутствие, их тёплые голоса и лёгкие, утешительные прикосновения начали действовать лучше любого успокоительного. Лаванда постепенно успокаивалась. Её рыдания сменились тихими всхлипами, а затем и вовсе затихли. Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на близнецов. И увидела не насмешников, а двух удивительно симпатичных и заботливых парней. Их шутки стали мягче, а взгляды — глубже. Фред пальцем смахнул с её щеки последнюю слезинку. Его прикосновение задержалось на секунду дольше, чем нужно. Лаванда замерла, почувствовав неожиданную искру. Джордж, сидевший с другой стороны, перестал шутить и просто смотрел на неё, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто жалость. Воздух вокруг стал густым и напряжённым. Шутки закончились. Наступило молчание, полное невысказанного вопроса. — Вы... вы действительно так думаете? — тихо прошептала Лаванда, глядя то на одного, то на другого. —Что ты прекрасна? Без сомнений, — ответил Джордж, его голос стал тише и ниже. —И что заслуживаешь гораздо большего, — добавил Фред, его рука переместилась с плеча на её шею, большой палец принялся нежно водить по её линии челюсти. Это было уже не просто утешение. Это был флирт. Опасный, запретный, пьянящий. Лаванда не отстранилась. Наоборот, она инстинктивно наклонился к его прикосновению. Ей нужно было чувствовать себя желанной, нужной, красивой — всем тем, кем Рон перестал её видеть. Джордж наклонился первым. Его поцелуй был нежным, вопрошающим. Он поцеловал её не так, как Рон. Это был поцелуй опытного мужчины, который знает, чего хочет. Лаванда ответила ему с жадностью, вызванной одиночеством и обидой. Когда они оторвались, Фред был уже совсем близко. Он повернул её лицо к себе и поцеловал с другой страстью — более властной и уверенной. Лаванда потеряла голову. Её руки сами потянулись к ним, одна к волосам Фреда, другая — к куртке Джорджа. Они вели её, а она с радостью позволяла. Их прикосновения стали смелее, увереннее. Поцелуи перемещались с губ на шею, плечи. Кто-то из них (она уже не понимала, кто именно) приподнял её свитер, и чьи-то горячие ладони прикоснулись к её коже. Она чувствовала вдвое больше: вдвое больше рук, вдвое больше губ, вдвое больше внимания. Это был ошеломляющий, оглушающий чувствами опыт. Лаванда чувствовала себя... прекрасно. Это было самое неожиданное и пьянящее чувство после всего того ужаса и унижения, что наполняли её всего час назад. Оно накатывало волнами, смешиваясь с жаром их прикосновений, и она с головой окунулась в этот новый, головокружительный мир. Мысли путались, прорываясь обрывками сквозь туман страсти. Двое. Их двое. Это осознание сводило с ума. Она была в центре бури внимания, и это внимание было таким полным, таким всепоглощающим, что не оставалось места даже для тени мысли о Роне. Её руки скользили по их спинам, ощущая под тонкой тканью рубашек упругость мускулов. Они были не просто худыми, как их младший брат. Они были сильными. Годы полётов на мётлах, ношения ящиков с шутками, постоянного движения — всё это вылепило тела, полные силы и ловкости. Лаванда чувствовала эту мощь в каждом их движении, в том, как легко они приподнимали её, как уверенно держали. Это была не грубая сила, а скорее атлетизм, и он заставлял её сердце биться чаще. Но самое прекрасное, самое опьяняющее для неё было то, что они старше. Всего на два года, но в Хогвартсе эти два года были пропастью. Они были не мальчиками-одноклассниками, щеголяющими в новых мантиях. Они были мужчинами. Уже не учениками, а владельцами собственного бизнеса, которые видели мир за пределами замка и знали, чего хотят. Именно это «знание» поражало её больше всего. Рон был неопытен, неуклюж, постоянно сомневался и краснел. Фред и Джордж же не сомневались ни на секунду. Каждое их прикосновение было точным и уверенным. Каждый поцелуй, каждый шёпот — обдуманным и направленным именно туда, где она этого ждала, даже сама того не осознавая. Они не спрашивали разрешения — они предлагали, вели, дарили ей ощущения, о которых она только читала в спрятанных под подушку романах. Они были старше, а значит — опытнее, мудрее.И в её глазах это делало их в тысячу раз привлекательнее любого ровесника. С ними она чувствовала себя не глупой маленькой девочкой, которую бросили, а женщиной, желанной и избранной двумя самыми блестящими и завидными мужчинами во всём Хогвартсе. Это было лекарство не от горя, а от незрелости. Они одним своим присутствием стирали память о неуклюжих поцелуях в пустой комнате и детских ревностных сценах. Они заменяли их на зрелую, откровенную, обоюдную страсть, в которой не было места неуверенности. И вот спустя время она была голая.Одежда бесшумно соскользла на пол.Стыд или смущение? Их не было. Был только трепет и жгучее любопытство, перекрывающее всё остальное. Один из них — его дыхание было чуть более порывистым, движения чуть более стремительными, и она по едва уловимой интонации шёпота решила, что это Фред — пристроился между её ног. Его пальцы, твёрдые и умелые, уже подготовили её, разнежили, заставили извиваться от нетерпения. Но сейчас их сменило нечто иное. Он входил в неё с невыносимой, почти мучительной медленностью. Лаванда зажмурилась, впиваясь ногтями в чью-то спину — Джорджа, который не отпускал её ни на секунду. Это была не боль, нет. Это было интенсивное, давящее, растягивающее чувство полноты, от которого перехватывало дыхание. Он был… больше. Длиннее и толще, чем что-либо, что она могла себе представить или с чем сталкивалась раньше. Каждый миллиметр его продвижения вглубь заставлял её внутренние мышцы судорожно сжиматься, пытаясь приспособиться к этому новому, ошеломляющему ощущению. — Тихо, красотка, всё хорошо, — прошептал Джордж прямо в её губы, прежде чем снова покрыть её рот своим, глубоким и успокаивающим поцелуем. Он поглощал её короткие, прерывистые вздохи, превращая их в стон. Его руки, тем временем, они скользили по её груди, лаская, поглаживая, заставляя соски наливаться и твердеть под его пальцами. Каждое прикосновение было точным, выверенным, будто он читал её тело как открытую книгу и знал, какое именно давление и ритм сведут её с ума. Эти ласки были отвлекающим маневром, блаженным контрапунктом к той невероятной, заполняющей её полноте, что исходила снизу. И когда Фред наконец вошёл в неё полностью, упёршись самым основанием в её бёдра, они оба замерли на мгновение. Лаванда лежала, зажатая между ними, полностью занятая, полностью поглощённая. Её мир сузился до трёх точек: властных губ Джорджа, умелых рук на её груди и той всепоглощающей, пульсирующей полноты внутри. Стыд, боль, обида — всё было сожжено в огне этого двойного внимания. Она чувствовала себя не использованной, а обожествлённой. Её тело было не инструментом, а храмом, где одновременно служили два жреца, и их общая цель была одна — её блаженство. Фред начал двигаться. Это не было яростным, животным напором. Его ритм был таким же осознанным и выверенным, как и всё, что они делали. Он входил и выходил из неё с той же невыносимой, исследующей медленностью, погружаясь в её тепло и влагу и почти полностью покидая её, заставляя её тело скулить от потери и жаждать нового, полного погружения. Каждое такое движение задевало внутри неё какую-то новую, неведомую точку, от которой по всему телу разливались волны жара. А Джордж… Джордж был её якорем в этом море новых, ошеломляющих ощущений. Его губы почти не покидали её, его поцелуи были глубокими, сладкими и бесконечно успокаивающими. Когда особенно глубокое проникновение вырывало у неё короткий, надломленный вздох, он отрывался всего на дюйм, его дыхание смешивалось с её, и он шептал, его голос был низким и бархатным, прямо у её уха: — Всё хорошо? Не больно? —Нет… — выдыхала она, и это было чистой правдой. Это не было больно. Это было… много. Очень много. Но боль уступила место чему-то гораздо более сложному и яркому. — Нет, всё… всё хорошо. И он снова целовал её, как бы награждая за честность, в то время как его руки продолжали своё неторопливое, мастерское исследование. Его пальцы скользили по её груди, лаская и поглаживая, заставляя её выгибаться под ним, а затем спускались ниже, к её животу, к её бёдрам, будто стремился запечатлеть в памяти каждую её линию, каждую кривую. Это была самая странная и самая интенсивная близость в её жизни. С одной стороны — всепоглощающая, растягивающая полнота и мощные, размеренные толчки Фреда. С другой — нежные, отвлекающие ласки и глубокие, утешающие поцелуи Джорджа. Она была разорвана между двумя этими ощущениями, полностью отданная на их милость, и это было пьяняще. Она чувствовала, как внутри неё начинает нарастать знакомое, но никогда не бывшее таким сильным напряжение. Оно копилось где-то глубоко внизу живота, разгораясь от каждого движения Фреда и каждого прикосновения Джорджа. Её стоны стали громче, менее сдержанными, превратившись в серию коротких, прерывистых выкриков, которые поглощал рот Джорджа. Они чувствовали это. Они чувствовали, как её тело начинает трепетать на грани. Ритм Фреда стал чуть более настойчивым, чуть более целенаправленным, а Джордж прошептал ей в губы, его голос дрожал от собственного возбуждения: — Вот так… расслабься, красотка. Мы с тобой. Просто отпусти себя. И она отпустила. Волна накрыла её с такой силой, что у неё потемнело в глазах. Всё её тело содрогнулось в мощном, продолжительном оргазме, заставив её закричать в губы Джорджа, а её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг Фреда, вырывая у него низкий, хриплый стон. Она падала, но они не дали ей упасть, крепко держа её между собой, пока судороги удовольствия медленно отступали, оставляя после себя лишь сладкую, блаженную пустоту и тяжёлое, учащённое дыхание троих. Её тело трепетало от отголосков оргазма, когда Фред, чьё дыхание стало прерывистым и хриплым, ускорил свой ритм. Теперь его движения уже не были такими сдержанными и исследующими. В них появилась животная, неконтролируемая urgency, предвещающая скорую развязку. Каждый его толчок становился глубже, жёстче, заставляя её снова постанывать, но теперь уже от переизбытка чувств. Джордж, чувствуя, что его брат близок к финалу, отпустил её губы. Он откинулся назад, его глаза, тёмные от страсти, скользнули вниз, к тому месту, где их тела были соединены, наблюдая за тем, как Фред заканчивает. Его собственная рука скользнула между его ног, и он начал ласкать себя в такт мощным толчкам брата, его взгляд прикованный к Лаванде, к её лицу, искажённому наслаждением. — Кончай, брат, — прохрипел Джордж, его голос был низким и властным. — Кончай вместе с ней. Эти слова, казалось, стали последней каплей для Фреда. Он с силой вогнал себя в неё в последний раз, его тело напряглось, как тетива лука, и он издал низкий, сдавленный крик, зарывшись лицом в её шею. Лаванда почувствовала, как внутри её разливается горячая волна, пульсирующая в такт его собственному финальному содрогание. Вид этого, звук голоса брата и его собственное возбуждение оказались достаточными для Джорджа. Всего через несколько резких движений его собственное тело содрогнулось в тихом, сдержанном стоне. Он откинул голову назад, и тёплая влажность разлилась по его пальцам и животу, завершая ритуал. Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым, учащённым дыханием троих. Воздух в комнате был густым и сладким, пахнущим сексом, потом и счастьем. Фред медленно, почти невесомо, вышел из неё и рухнул рядом, протягивая руку, чтобы привлечь её к себе. Джордж, всё ещё сидя на коленях, с лёгкой, довольной ухмылкой на лице, взял тот самый волшебный платок, на этот раз превратив его в тёплую, влажную салфетку, и начал с нежной заботливостью вытирать сначала её живот, а затем и свой. Они лежали втроём на груде одежды, их конечности переплелись, их сердца постепенно успокаивались. Лаванда закрыла глаза, прижимаясь щекой к чьей-то груди. Не было ни слова о Роне, ни о том, что будет завтра. Было только «сейчас». И в этом «сейчас» не было места горю. Было только приятное, сладкое онемение, удовлетворенная усталость и тихое, тёплое удивление от того, как самый ужасный день в её жизни превратился в самый… незабываемый.