Секс в Мире Гарри Поттера

Запретная комната отвечала на их сокровенное желание, как всегда. Сегодня это была тихая, уютная библиотека с гигантским камином, в котором весело потрескивали поленья. Мягкий ковёр, тёплый свет и полная, абсолютная изоляция от всего мира. Единственное место в Хогвартсе, где они могли быть собой. Гермиона и Гвен лежали вперемешку с книгами на огромном диване. Их пальцы были сплетены, лбы соприкасались. Дыхание смешалось в единый ритм. — Я ненавижу этот закон, — прошептала Гермиона, её голос дрожал от бессильной ярости. — Это средневековое варварство. — Знаю, — тихо ответила Гвен, её проницательные глаза изучали каждую чёрточку лица Гермионы, видя не только гнев, но и глубокий страх. — Но сейчас он здесь не властен. Здесь только мы. Их губы встретились в поцелуе. Это был нежный, медленный, исцеляющий поцелуй. Поцелуй, который был актом сопротивления, утешения и бесконечной нежности в мире, внезапно ополчившемся на них. Гермиона обняла Гвен крепче, как будто пытаясь защитить её от всего зла снаружи. В этот миг дверь в Запретную комнату с оглушительным, невозможным грохотом распахнулась. Фигура в чёрном, длинная и зловещая, заполнила проём. Профессор Северус Снейп замер на пороге, его чёрные глаза, холодные и пронзительные, медленно скользнули по интерьеру комнаты, по книгам, по камину, а затем остановились на двух девушках, застывших в объятиях друг друга. Дверь с тем же оглушительным стуком захлопнулась за его спиной, автоматически замкнувшись. Звук эхом прокатился по тихой комнате. Снейп не двигался секунду, две. На его худом, аскетичном лице медленно, как ядовитый цветок, распустилась хитрая, самодовольная ухмылка. Это была не просто улыбка, это было выражение чистейшего, непревзойдённого торжества. — Ну-ну, — его голос прозвучал низко и шипяще, нарушая благоговейную тишину. — Что это у нас здесь? Гермиона резко отпрянула от Гвен, её лицо залилось краской стыда и ужаса. Она инстинктивно потянулась к мантии, пытаясь прикрыться. Гвен, напротив, не пошевелилась. Её тело напряглось. Снейп сделал несколько медленных, неспешных шагов вперёд, его чёрная мантия развевалась за ним, как крылья летучей мыши. — Мисс Грейнджер… и мисс Поттер, — произнёс он, смакуя каждое слово. — В самом укромном уголке замка. И чем это вы занимаетесь? Как раз тем, что строго-настрого запрещено новым указом Министерства. Он остановился прямо перед ними, нависая тёмной тенью. Запах целебных трав и чего-то горького, присущий ему, ударил в нос. — Как человек, облечённый властью поддерживать порядок в стенах Хогвартса, — он продолжил, и его ухмылка стала ещё шире, — я просто обязан… привести приговор в исполнение. Он помедлил, наслаждаясь их немой паникой. — Закон гласит, что подобные… извращения… должны быть наказаны плотью, — прошипел он, и его взгляд, похотливый и жестокий, скользнул по их фигурам. — И я собираюсь хорошенько трахнуть вас обеих. Чтобы вы навсегда запомнили, какое место у таких, как вы. Слова Снейпа повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как испарения от ядовитого зелья. Гермиона задрожала, ее пальцы судорожно вцепились в рукав мантии Гвен. По ее щекам ручьем текли беззвучные слезы унижения и страха. Гвен, чье ледяное спокойствие начало давать трещины, чувствовала, как мелкая дрожь пробегает по ее собственному телу. Она пыталась дышать глубже, анализировать, искать выход, но животный ужас парализовал мысли. — Ну же, дамы, — голос Снейпа стал мягким, почти сладким, что звучало бесконечно зловеще. — Я не собираюсь ждать весь вечер. У меня еще есть горшки, которые нужно отскрести от неудачных зелий… хотя, пожалуй, сейчас меня ждет куда более увлекательное занятие. Он сделал еще один шаг, сократив дистанцию до минимума. Его черные глаза, холодные и блестящие, как у змеи, буравили их. — Раздевайтесь. Быстро, — его голос снова стал жестким и командным, не терпящим возражений. — Или ваше следующее пристанище — не уютная комната, а камера в Азкабане. Вы представляете, что скажут газеты? «Героическая сестра Поттера и умнейшая ведьма своего поколения — развратные лесбиянки, арестованные за аморалку». Ваши семьи будут опозорены. Ваши жизни превратятся в ад. Он наклонился к самому уху Гвен, его шепот был обжигающе-горячим и ненавистным. — Это всего лишь несколько минут стыда здесь, в уединении, — прошипел он. — Или вечное публичное унижение. Выбирайте. Гвен зажмурилась. Ее проницательный ум, всегда находивший выход, сейчас предлагал лишь один вариант — подчиниться, чтобы уменьшить ущерб. Она чувствовала, как дрожь Гермионы становится все сильнее. Она не могла позволить, чтобы из-за ее гордости Гермиону ждала тюрьма и позор. Ее пальцы, холодные и неуверенные, потянулись к застежке своей мантии. Движение было медленным, полным отвращения к самой себе. — Гвен, нет… — прошептала Гермиона, ее голос сорвался в слезах. — Тише, Миона, — так же тихо, едва слышно, ответила Гвен, не глядя на нее. — Делай, как он говорит. Снейп наблюдал за этим с мрачным, торжествующим удовлетворением. Он скрестил руки на груди, наслаждаясь зрелищем их покорности, их медленного, мучительного унижения. Каждая расстегнутая пуговица, каждый сброшенный на теплый ковер предмет одежды были для него маленькой победой. Спустя время. Гвен лежала на спине на самом диване, где ещё недавно они с Гермионой чувствовали себя в безопасности. Ее тело было напряжено, каждая мышца кричала от унижения и боли.Снейп, стоя на коленях между её ног, методично, с леденящей душу жестокостью, вгонял в неё свой член. Её вагина, узкая и неподготовленная, жгла огнём, каждый толчок отзывался спазмом глубочайшего отвращения. — Ну что, мисс Поттер? — его голос был хриплым от усилия, но в нём звенела ядовитая насмешка. Он наклонился ниже, его жирные чёрные волосы коснулись её лица, и она отвернулась, стараясь не дышать. — Где теперь вся ваша… избранность? Ваша исключительность? — Он с силой вдавился в неё, заставляя её беззвучно закатить глаза от боли. — Вы всего лишь дыра. Дыра, которую нужно заполнить. Исправить. Его пальцы, длинные и костлявые, впились в её бёдра, оставляя красные следы. Он не трахал её со страстью, а скорее совершал акт насильственного исправления, механически, с холодной жестокостью. А рядом, прижатая к спинке дивана, сидела Гермиона. Она была бледна как полотно, слёзы беззвучно текли по её лицу. Она пыталась не смотреть, зажмуривалась, но Снейп не позволял ей отстраниться. Его левая рука, липкая и противная, бродила по её груди. Он сжимал её небольшую, упругую грудь через ткань рубашки, то грубо мня её, то проводя кончиками пальцев по соску, заставляя девушку вздрагивать от каждого прикосновения. — И вы, мисс Грейнджер, — он повернул к ней своё сальное, самодовольное лицо. — Умнейшая ведьна своего поколения. Всего лишь набор дырок, жаждущих мужского внимания. Ваши книжные знания не спасли вас от этого, не так ли? Они привели вас сюда. К этому. Он синхронизировал свои движения: толчок в Гвен — и грубое сжатие груди Гермионы. Толчок — сжатие. Это был отлаженный ритуал унижения. — Ваша подружка, — он шипел, обращаясь к Гермионе, но глядя на застывшее лицо Гвен, — она думала, что может обойтись без этого? Без мужчины? Она думала, что твоя жалкая ласка может заменить то, что даёт настоящий волшебник? Гвен стиснула зубы, пытаясь уйти в себя, отключиться. Она смотрела в потолок, на узоры из теней, пытаясь найти там хоть какой-то смысл, хоть какую-то точку опоры. Но каждый толчок, каждое похабное слово возвращали её в кошмар реальности. — Посмотри на неё, Грейнджер, — Снейп заставил Гермиону смотреть на то, что он делал с Гвен. — Смотри, как она принимает то, в чём действительно нуждалась. Лесбиянка? Извращенка? Нет. Просто испорченная девчонка, которой вовремя не показали её место. Его движения стали резче, быстрее. Он приближался к кульминации, и его насмешки стали ещё грязнее, ещё оскорбительнее. Он говорил об их телах, об их самом сокровенном, выставляя всё это на показ, опошляя и разрывая в клочья последние остатки их достоинства. Гвен поняла, что не может больше этого выносить. Она повернула голову и встретилась взглядом с Гермионой. В её зелёных глазах, полных слёз, она увидела не только страх и боль, но и ярость. Ту самую ярость, что копилась в них обеих против несправедливости этого мира. И в этом взгляде было что-то, что заставило её сжать кулаки. Снейп издал низкий, хриплый стон, его тело напряглось в последнем, мощном толчке. Он на мгновение замер, вжимаясь в Гвен всем весом, а затем из его глотки вырвалось удовлетворенное, презрительное хмыканье. Гвен почувствовала, как внутрь нее горячей, липкой волной изливается его сперма, заполняя ее, и ее собственное тело содрогнулось от очередной волны отвращения и чувства глубочайшего осквернения. — Наконец-то, — прошипел он, его голос был влажным и усталым, но полным торжества. Он медленно, с отвратительным чвакающим звуком, вытащил из нее свой обмякший, залитый спермой и ее соками член. — Приняла свою порцию, как следует. Он грубо провел рукой по своему члену, смахивая с него излишки, и его черные глаза, блестящие от садистского удовольствия, упали на Гермиону. Та сидела, все так же прижавшись к спинке дивана, ее глаза были широко раскрыты от ужаса, слезы продолжали течь по ее бледным щекам. Она смотрела на то, что только что произошло, и ее дыхание было частым и прерывистым. — Твоя очередь, Грейнджер, — Снейп двинулся к ней, его движения были немного неуверенными после оргазма, но не менее угрожающими. Прежде чем Гермиона успела что-то понять или отреагировать, он схватил ее за волосы и резко потянул на себя, к своему паху. Она вскрикнула от боли и неожиданности. — Открой рот, грязная маленькая грязнокровка, — его голос прозвучал тихо и смертельно опасно. Он грубо зажал ее нос, вынуждая ее открыть рот, чтобы вдохнуть воздух, и в тот же миг сунул свой еще влажный, липкий член ей в рот. Гермиона захлебнулась, ее тело затряслось в рвотных спазмах. Соленый, горький, отвратительный вкус заполнил ее рот, смешиваясь со вкусом ее собственных слез. Снейп не спешил. У него были часы. Долгие, растянутые часы, отмеряемые лишь его собственной жестокостью и унизительными звуками, которые он выжимал из своих жертв. Его бедра двигались в размеренном, неумолимом ритме, будто маятник, отсчитывающий время их позора. — Статья 122, подпункт «Г», — его голос, хриплый от напряжения, тем не менее, звучал чётко и насмешливо, как на лекции. Он глубже вгонял свой член в сжатое горло Гермионы, заставляя её давиться. — «Продолжительность коррекционного воздействия должна быть достаточной для полного подавления девиантных наклонностей». — Он сделал паузу, наслаждаясь её рвотными спазмами. — Министерство рекомендует… не менее трёх часов. Для начала. Слёзы ручьями текли по лицу Гермионы, её тело выгибалось в дугу, пытаясь инстинктивно сопротивляться удушью, но его хватка в её волосах была железной. — И пункт «Д», — продолжил он, слегка меняя угол, чтобы его член царапал нёбо, — «Воздействие должно быть… разнообразным, дабы охватить все аспекты исправления». — Он грубо вытащил член почти полностью, давая ей сделать судорожный вдох, и тут же с силой вогнал обратно. — Так что не надейся на передышку, Грейнджер. Это лишь первый подход. Его взгляд скользнул на Гвен, которая лежала рядом, всё ещё приходя в себя после его нападения. Её глаза были пусты, но в них тлела безмолвная ярость. — Не скучай, Поттер, — прошипел он, не прекращая движений. — Твоя очередь настанет снова. И снова. Закон предписывает… регулярность. Мы будем встречаться здесь часто. Очень часто. Пока вы обе не усвоите урок раз и навсегда. Он снова углубился в свои чудовищные «правила», цитируя их с леденящей душу точностью, сопровождая каждую цитату очередным грубым толчком. Он говорил о частоте, о позициях, о «доказательствах эффективности», которые он должен будет предоставить Министерству. Его слова были такими же орудиями пытки, как и его тело, разрывая не только их плоть, но и рассудок, внушая им ужас перед тем, что ждёт их впереди — часы, дни, возможно, годы этого ада. Он создавал для них новую, ужасающую реальность, где не было спасения, где единственным законом была его воля, прикрытая бюрократическими формулировками, а их тела — всего лишь объекты для бесконечного, методичного «исправления». И эти три часа были лишь первым, бесконечно длинным актом этой пьесы. Спустя время. Время в Запретной комнате утратило всякий смысл. Оно растянулось, сжалось и снова растянулось в бесконечной череде унижений. Три часа. Целых три часа. Теперь они лежали на том самом мягком ковре, который когда-то казался таким уютным. Их тела были разбиты, разум опустошен. Гвен лежала на боку, поджав колени, ее лицо было влажным от слез, которые уже давно перестали течь. Из ее растравленной, покрасневшей вагины медленной, густой каплей стекала на ковер сперма Снейпа. Каждое легкое движение отзывалось тупой болью и жжением глубоко внутри. Рядом, спиной к ней, лежала Гермиона. Ее плечи судорожно вздрагивали.Из ее ануса, красного и припухшего, тоже сочилась белая, вязкая жидкость. Снейп не ограничился одним местом, методично «исправляя» обе дырочки, как он это цинично называл, следуя своим извращенным интерпретациям закона. Воздух в комнате был тяжелым и спермым, наполненным запахом секса, пота и горькой полыни, что неизменно вилась вокруг Снейпа. Веселый треск поленьев в камине теперь звучал зловеще, подсвечивая жуткую картину их разложения. Он стоял над ними, поправляя одежду. Его лицо выражало глубочайшее удовлетворение, смешанное с усталостью хищника, насытившегося добычей. — На сегодня достаточно, — произнес он своим ровным, бесстрастным голосом, будто объявлял об окончании урока. — Приведите себя в порядок. И помните: я буду проверять. Регулярно. Любой признак рецидива… — он позволил угрозе повиснуть в воздухе, и его взгляд, холодный и острый, как бритва, скользнул по их обнаженным, испачканным телам, — будет немедленно и сурово пресечен. В соответствии с законом. Он развернулся, и его черная мантия взметнулась, отбрасывая на стены гигантскую, уродливую тень. Дверь Запретной комнаты бесшумно отворилась перед ним и так же бесшумно закрылась, оставив их в гробовой тишине. Тишина была оглушительной. Ее нарушало лишь прерывистое, хриплое дыхание Гермионы и тихий стон Гвен, когда она попыталась пошевелиться. Они не смотрели друг на друга. Не могли. Стыд был слишком всепоглощающим, слишком физическим. Он был в липкой жидкости на их коже, в ноющей боли между ног, в горьком привкусе унижения на языке.