Секс в Мире Гарри Поттера

После напряженного урока трансфигурации профессор МакГонагалл попросила Лили Эванс остаться. Когда класс опустел, атмосфера в кабинете изменилась. "Мисс Эванс," начала профессор, ее голос звучал необычно мягко. "Я заметила, что вы проводите много времени с мистером Поттером." После этих слов Лили сразу сказала: «Между нами ничего нет такого!» Но даже произнося это, она чувствовала знакомое сжатие в груди. Это была не первая такая «беседа». Минерва не спорила и не упрекала. Она лишь молча указала своим всегда точным жестом на тяжелую дубовую дверь. Лили поняла — это происходило много раз, когда она что-то делала не так. Это был ритуал, отработанный до автоматизма. Без слов, с опущенной головой, подчиняясь невысказанному приказу, Лили медленно подошла к двери и повернула ключ. Громкий щелчок замка прозвучал как приговор. Но её это всё нравилось на самом деле. Под маской послушной и пристыженной ученицы билось сердце, полное совсем иных эмоций. Каждая из этих «бесед» была тонко спланированной провокацией. Она намеренно проводила больше времени с Джеймсом на глазах у профессора, бросала на нее украдкой взгляды, зная, что та заметит. И все это — чтобы вызвать у Минервы ту самую, сокрытую ото всех ревность. И сейчас, судя по ледяному, но пылающему изнутри взгляду профессора, она наконец это получила. Щелчок замка прозвучал для нее не как приговор, а как начало долгожданного дуэли. Влажный звук падающей на стул мантии заставил ее сердце учащенно забиться. И тогда Лили, не опуская глаз с лица профессора, медленно, почти вызывающе, провела рукой по застежке своей собственной мантии. Пряжка поддалась с тихим щелчком. Она не спешила, наслаждаясь моментом. Темная ткань соскользнула с ее плеч и упала на пол, образуя бархатную лужу. Ее пальцы потянулись к пуговицам школьной блузки. Воздух в кабинете стал густым и тяжелым, его разряжало лишь тихое шипение огня в камине. Лили не сводила глаз с Минервы. Она видела, как сжались губы профессора, как в ее обычно непроницаемом взгляде вспыхнула и была тут же подавлена вспышка чего-то темного и властного. Это была та самая реакция, ради которой Лили затеяла всю эту опасную игру. Медленно, с преувеличенной покорностью, которая была хуже любого открытого бунта, Лили подошла к креслу, в котором сидела профессор МакГонагалл. Она чувствовала, как ее собственное сердце колотится где-то в горле, но ее движения были нарочито плавными, почти томными. Не говоря ни слова, она перегнулась через твердые колени, затянутые в строгую ткань мантии, устроившись так, что ее обнаженные ягодицы оказались поднятыми и беззащитными перед суровым взором профессора. Это была поза полного подчинения, но исполненная с вызовом. Первое прикосновение обожгло кожу, но это была не боль, а электрический разряд. Рука Минервы — та самая, что так виртуозно владела волшебной палочкой, — легла на плоть Лили тяжело и властно. На секунду воцарилась тишина, напряженная до предела, будто обе женщины замерли в ожидании. И затем началось. Первый шлепок прозвучал резко, нарушая тишину. Звук был громким, влажным, по-земному постыдным. Вторая ладонь обожгла другую щеку, заставляя Лили непроизвольно ахнуть, вбирая в легкие пахнущий старыми книгами и озоном воздух кабинета. Боль была острой, живой, она разливалась жаром по коже, но под ней, глубже, плясало ликование. Она касается меня. Она не может сдержаться. Она делает это. Минерва не считала удары. Ее рука поднималась и опускалась с методичным, почти ритуальным постоянством. Каждый шлепок был обвинением, наказанием за дерзость, за эти украдкой брошенные взгляды, за смех с Поттером, за все, что выходило за рамки дозволенного. Но в этой дисциплинирующей ярости Лили слышала нечто иное — сдавленное дыхание профессора, едва уловимую хрипотцу, выдававшую борьбу внутри нее. Лили впилась пальцами в ткань мантии на коленях Минервы, сдерживая стоны. Слезы, вызванные чистой физиологической реакцией, выступили на глазах, но губы ее растянулись в тайную, торжествующую улыбку, обращенную в пол. Она добилась своего. Ледяная стена Минервы МакГонагалл дала трещину, и за ней бушевало пламя, которое Лили так отчаянно хотела разжечь. Каждый жгучий удар по ее коже был не наказанием, а доказательством. Доказательством того, что она, Лили Эванс, может вызывать в этой железной женщине настоящую, неконтролируемую страсть. Стоны вырывались из ее губ помимо воли — тихие, прерывительные, совсем не те, что рождались от боли. Каждый новый шлепок лишь подливал масла в огонь, пылавший у нее внизу живота. Влажность между ее ног стала не просто ощущением, а навязчивой, постыдной и восхитительной реальностью, от которой перехватывало дух. Она была мокрая, и это было прямым следствием гнева Минервы, ее прикосновений, этой суровой близости. Изменился и ритм наказания. Методичная строгость куда-то ушла, его сменили неровные, резкие шлепки, в которых ярость смешалась с чем-то иным, более темным и животным. Рука профессора опускалась теперь почти безсознательно, будто ее воля была парализована тем, что происходило. «Профессор… пожалуйста…» — выдохнула Лили, и ее голос прозвучал хрипло и неприлично громко в тишине кабинета. Это была не мольба о пощаде. Это была просьба. Мольба о чем-то большем. Ее слова повисли в воздухе, словно заклинание. И оно сработало. Резкий вздох Минервы, похожий на стон, прозвучал прямо над ее головой. Рука, замершая в воздухе для следующего удара, дрогнула и опустилась. На смену жгучему жару на коже Лили пришла прохлада воздуха, а затем — совсем иное прикосновение. Сильные, уверенные руки обхватили ее талию. Движение было решительным, но не грубым — в нем была странная, почти бережная аккуратность, контрастирующая с яростью минуты назад. Минерва подняла ее, и Лили, ослабленная и пьяная от происходящего, позволила этому случиться. Ее тело, легкое и податливое, было перенесено на тяжелый дубовый стол, заваленный свитками и бумагами. Ощущение прохладного дерева стола на ее горячей коже было шоком. Она лежала на животе, слыша за спиной тяжелое, прерывистое дыхание Минервы. Затем — звук, который она не ожидала услышать: резкий, влажный шелест ткани, падающей на пол, и металлический лязг пряжки. Это был звук капитуляции, грубый и по-мужски откровенный. Лили затаила дыхание, ее разум лихорадочно пытался осмыслить происходящее. Откуда? Миг замешательства пронзил ее, но он был мгновенно сметен волной такого острого, всепоглощающего возбуждения, что оно сожгло все вопросы дотла. Какая разница? Это была Минерва. Ее Минерва. И это было доказательство, более весомое, чем любая рука или взгляд — физическое, неоспоримое доказательство ее желания. Затем она почувствовала это. Давление, твердое и неумолимое, у входа в ее готовое, предательски мокрое тело. Она непроизвольно выгнула спину, подставляясь, приглашая. Это был жест полной сдачи, на этот раз — искренний. И Минерва вошла. Медленно. С той же неумолимой, методичной точностью, с какой вела уроки. Это была не стремительная агрессия, а захват территории. Раздвигая, заполняя. Лили вскрикнула — не от боли, хотя было тесно и непривычно, а от шока обладания. Член Минервы, ее сокровенная, потаенная часть, теперь был внутри нее. Глубже, чем любая мысль, любое наказание. Это была самая интимная из возможных проверок домашнего задания. Она услышала сдавленный стон над собой и почувствовала, как ладони Минервы, теплые и сильные, легли на ее поясницу, прижимая, фиксируя. Это был уже не просто шлепок. Это было владение. «Профессор…» — ее собственный голос прозвучал как чуждый, разбитый шепот. В ответ последовал лишь новый, более глубокий толчок, заставивший ее пальцы впиться в свитки на столе. Боль смешалась с наслаждением, стыд — с триумфом. Каждый медленный, властный толчок был словно удар печати: ее, Лили Эванс, выбрали. Ее непокорность, ее вызов — все это привело к этому моменту, к этому проникновению сквозь самые строгие барьеры, которые только можно было вообразить. Ледяная профессора МакГонагалл растаяла, и под ней оказалась вот эта — пылающая, телесная, реальная. И ее саму, Лили, она наполняла не наказанием, а признанием. Страстным, яростным и абсолютным.