Dirty Little Secret

Неудачники поздним вечером сидят в своём маленьком подземном штабе на покачивающихся деревянных стульях, упорно стаскиваемых сюда с помоек, в кругу: Беверли расположилась вместе с Биллом; по левую её руку сидит Бен, шаркая ногами по растеленным на полу картонкам; рядом с ним – Майк, щурясь от света керосиновой лампы, стоящей в центре; возле Майка неугомонно ёрзает Ричи, не в состоянии находиться в неподвижном положении, и заставляет свой особенно потрепанный стул скрипеть, а ребят – морщиться от назойливого звука и оскать его; возле Тозиера тихо сидит Уилл, немного вжавшись в свой стул и слушая ребят исподлобья; близко к нему сидит Эдди, теребящий поясную сумку, а Стэнли замыкает круг, сложив руки на груди. – А знаете, что? – Беверли закидывает одну ногу на другую, – плевать я хотела. Мне уже ничего не страшно после этого блядского клоуна, – она берет небольшую паузу, чтобы пробежаться глазами по лицам каждого из Неудачников, – у нас не должно быть секретов. Не друг от друга. Я уезжаю через пару дней, поэтому... Я бы хотела, чтобы мы напоследок были честны друг перед другом. Бен не очень уверенно, но согласно кивает девушке. Билл мягко кладёт ладонь на её оголенное майкой плечо, поддерживая. Эдди поднимает одну бровь и косится на Стэнли по соседству, будто пытаясь в его взгляде прочитать описание того, что сейчас происходит. Стэнли смотрит на него в ответ недоуменно и пожимает плечами. Майк открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает. Ричи и Уилл бросают друг на друга взгляд, быстрый настолько, чтобы никто ничего не заподозрил, даже если бы захотел. Байерс напрягается. Ненадолго воцаряется молчание. Беверли приходится продолжить, потому что она не находит особого энтузиазма в знакомых лицах: – Ну же, ребята. У всех нас есть грязные маленькие секретики. Такие, которые не были видны даже для Оно. Но мы семья. Нам нечего стыдиться друг перед другом, правда? Тишина снова обволакивает комнату. К сожалению, от молчания не исходит свет, так что оно не приносит практической пользы. Марш вздыхает. – Иногда я специально открыто одеваюсь. Чтобы... Если кто-то ударит меня, я хотя бы знала, что это моя вина. Что я спровоцировала. Что отчасти я контролировала это... Насилие. Это страшно, очень страшно, и мне постоянно кажется, что отец выйдет из-за угла и сломает мне руку или типа того, – она нервозно хихикает, и её бровь дёргается, – даже если это случится, я смогу свалить это на себя. Не на обстоятельства, на которые я не могу повлиять. А на себя. Она шумно выдыхает. Бен неуверенно тихо хлопает ей. Все остальные, кроме Ричи, повторяют за ним. Уилл поджимает губы, вспоминая своего отца, о котором он бы не хотел думать никогда, – тот ещё ублюдок, от которого они сбежали в Дерри несколько лет назад. Тозиер криво улыбается и поправляет оправу своих несуразных очков. – У нас тут что, анонимные наркоманы? – на парня направляется несколько пар негодующих глаз, – или почему вы хлопаете? – Заткнись, – хмуро отвечает Хэнском. Билл тоже кидает на него крайне возмущенный взгляд. – Не-е, ребят, это всё очень славно, но мне не хочется в этом участвовать. В любом случае, спасибо за твою смелость, – Ричи нервно поправляет ворот рубашки. Уилл, не менее нервно, теребит ткань коротких шорт и слегка прикусывает внутреннюю сторону щеки. – Ты нам не доверяешь? – озабоченно отвечает Беверли и поднимает брови. Тозиеру сразу становится стыдно от этого прямого, вопросительного, не осуждающего его взгляда напротив. Он вздрагивает. – Доверяю. Извини, Беверли. Я заткнусь, как меня и попросили, – Ричи стыдливо перемещает ладонь на заднюю сторону своей шеи, там, где начинают расти волосы, и почесывает, после запуская пятерню в кудри, – ты правда молодец, что рассказала. – Может, будешь следующим? – девушка подбадривающе полуулыбается ему. Между бровями Ричи появляется складка, кричащая о волнении и недовольстве, но лицо быстро разглаживается, возвращаясь к клоунской маске, несмотря на то, что после пронзительных взглядов шутки не хотят вылетать из его рта, запираясь в гортани на замок. Мальчик прочищает горло. – Ну, я... Хм. Я сомневаюсь, что у меня есть для вас что-то интересное. И это будет не в порядке очереди. Эдди пинает Уилла ногой, будто говоря ему: "давай, подбодри своего лучшего друга, пусть он нам всё выложит". Байерс так резко отшатывается, что внимание круга теперь сосредоточивается на нём. Мальчик панически оглядывает ребят. На секунду в его голове проносится мысль: "они всё знают". – Эй, что? Он пнул меня! – защищается Уилл. – Я тебя не пинал! – протестует Каспбрак. – Я видел, что ты его пнул, – спокойно замечает Стэнли. – Я несильно! А что он так вздрагивает, как будто я в него ножом ткнул? – возмущается Эдди. – А зачем ты его пнул? – встревает Бен. – А почему Ричи... – Я не могу спать в темноте! – громко выпаливает Ричи, прерывая и останавливая перепалку, чтобы всё внимание снова было акцентированно на нём. Уилл украдкой благодарно улыбается ему. Тозиер едва заметно кивает в ответ, – я не могу спать в темноте. Я ужасно боюсь темноты. И мне снятся кошмары. Клоуны, если быть точным. Мне стыдно говорить об этом маме, стыдно, что её сын спит со включённой лампочкой в тринадцать лет. В этом возрасте пора вовсю дрочить, а не пугаться дебильных снов. Они же даже не настоящие. Но я сижу до рассвета, пока естественный свет не прогонит мысли из моей головы прочь. Поэтому я часто опаздываю на встречи. И, наверное, поэтому я такой нервный. Иногда. Уилл едва слышно вздыхает. Он не знал, что Ричи настолько хорошо умеет врать. Настолько быстро может придумать, что сказать. Точнее, это была не совсем ложь, но и не полностью правда. Байерсу стоило бы этому у него поучиться. Жаль, что такие качества не передаются через касания и взгляды, иначе он бы уже присвоил их себе. Ричи и правда часто сидит до рассвета. Но не из-за кошмаров. Вовсе нет. И даже немного стыдно, что он только что наплел об этом ребятам, которые считают их семьёй. Потому что Уилл, живущий через дом, по ночам постоянно бегает к нему, чтобы побыть вдвоём, подальше от чужих глаз и осуждения. Байерсу нравится невинно ловить его дыхание своими губами; ему нравится сидеть на чужой кровати и любоваться прекрасным рассветом, величественно воспевающим всё, что было ими не сказано; нравится слушать отвратительные тихие шутки, которые предназначаются только для него; нравится смотреть на беззащитное и спокойное лицо Тозиера, когда он снимает массивные очки перед сном, и путать его кудри своими пальцами. Ему нравится разглядывать чужие веснушки так близко, как при других он никогда не может себе позволить. Ричи тоже иногда сбегает к Уиллу, хоть это и сложнее, потому что Джонатан в соседней комнате может не понять. Хотя что тут не понимать? Это же обычная дружеская детская ночёвка, не так ли? Не так ли... Нет, совсем не так, после того как на их последней совместной ночёвке полгода назад Ричи притянул Уилла к себе и рассеянно поцеловал в щёку. Совсем не так, когда после этого он прищурился и неуверенно коснулся его губ своими, пока Байерс ошарашенно пялился и позволял этому происходить. Это перестало быть дружеской ночёвкой, когда Уилл очень неумело и осторожно попытался ответить на это детское проявление чувств. Джойс потом спрашивала, почему Ричи больше не ходит к ним на ночёвки. Они ведь лучшие друзья. Они поссорились? Уилл не смог ей ничего на это ответить. Лучше бы они действительно поссорились. Мама бы не поняла правды. Никто бы не понял. Этот грязный маленький секрет должен остаться между ними. Возможно, навсегда. Уилл первым начинает хлопать, чтобы остальные тоже поддержали полуправдивую историю. Будто если он этого не сделает, то друзья начнут сомневаться в словах Тозиера. Круг сочувственно и с уважением смотрит на Ричи. Мальчик кисло ухмыляется, недовольный тем, что очередь говорить вторым всё-таки пала на него. – Я иногда в-виню Джорджи, – вдруг начинает Билл, и хлопки сразу затихают, – за то, что он был г-г-глуп. За то, что пог-гнался за этим д-д-д... – Денбро стопорится на слове, и Беверли ободряюще поглаживает его по спине. Это работает, – дебильным корабликом. Мы могли бы просто сделать новый. И его никто бы не с-стал ругать. Меня это злит, несмотря на то, что ему было всего с-семь. Он покинул меня. Покинул нас. Потому что был г-глуп. У Майка спирает дыхание. Он знает всё о потерях. Эдди перебирает пальцами ингалятор в сумке и думает о том, как незначителен его секрет по сравнению с ужасом Денбро. Марш склоняется к Биллу, пододвигая свой стул с неприятным скрипом, и заключает парня в объятия. Он в ответ коротко цепляется за её худые плечи, но почти сразу мягко отстраняется: – Я в порядке. Я буду в порядке, – тихо заканчивает он. Тишина разбавляется робкими хлопками. Неудачники смотрят на Билла с жалостью. Даже если не каждое сердце сжимается от этой трагедии, каждый по-человечески сочувствует его пошатнувшей всю жизнь утрате. – Я ненавижу, когда моя мама уходит на ночную смену, – Бен поддерживает товарища, чтобы тот не находился в этом гнетущем режущем чувстве долго, – не потому, что я не хочу быть один. Наоборот. Я могу в час ночи выйти из своей комнаты и не сталкиваться с ней. Я беру на кухне банку арахисовой пасты и ем её ложкой, думая о том, что бы было, если бы мой отец не погиб на войне. Если бы он приехал прямо сейчас и забрал меня отсюда. Я... Я скучаю по нему. По жизни, которая у нас была до его смерти. И злюсь, что мама так легко забыла обо всем этом. Ни одной его фотографии, – парень вздыхает, – будто папы и не было с нами никогда, – он делает небольшую паузу, – я ненавижу по нему скучать. Прошлое никогда не вернется. Майк поджимает губы и начинает хлопать, кивая, глядя Бену в глаза, будто соглашаясь: прошлое никогда не вернётся. Тот кивает ему в ответ, слегка сгорбившись. Круг поддерживает аплодисменты и переключает внимание на Эдди. Он замечает это. – А почему я? Пусть Стэнли сначала! Или Майк! – Эдди, рассказывай, – безапелляционно настаивает Ричи, – только не говори, что вагина твоей мамы пахнет шоколадом. Это не секрет. Эдди корчит лицо в отвращении. Уилл закусывает нижнюю губу, чтобы не улыбнуться, – возможно, он единственный из компании, кто всегда в неироничном восторге от странных шуток Ричи. Скорее всего, Неудачники думают, что именно из-за этого мальчики стали лучшими друзьями. "Лучшими друзьями". Лучше бы они были просто друзьями. Это было бы удобнее. Однозначнее. Спокойнее. – Ты мерзкий ублюдок, – гневно выплевывает Эдди, – вагина моей мамы не пахнет шоколадом. – А откуда ты знаешь? Ты нюхал её трусики? – круг наблюдает за их перепалкой с небольшим раздражением, но атмосфера становится чуть мягче. – Я не нюхаю трусы! А ты что, нюхал её трусы? – огрызается Каспбрак. – Я побывал там лично. На прошлой неделе. – Я больше никогда не буду выносить с тобой что-то с помойки! – Ты и не выносил, ты сказал, что это негигиенично, – подмечает Стэнли. – Но я присутствовал! Я шёл рядом с вами, вообще-то! И это правда жуткая антисанитария. Как и всё в этом месте. – Эй! Всё! Хватит! – Беверли поднимает руки, прекращая этот фарс. Мальчики послушно замолкают, – может, кто-то хочет сам поделиться, чтобы мы никого не заставляли? Уилл едва заметно хмурится. Он ещё ничего не придумал. В голове вертится только одно. У него всего один грязный маленький секретик. – Давайте я, – вызывается Майк, – я... Эм. Что ж. Я чертовски завидую всем вам. И мне стыдно. Потому что у вас есть родители. Хотя бы один, – пауза, – даже если они ужасные. Я бы променял всё на свете, чтобы мама и папа воскресли. Или хотя бы кто-нибудь из них. Пусть они не будут уделять мне внимания, пусть они даже будут меня поколачивать, но... Они хотя бы будут живы. Они будут дышать. И этого мне будет достаточно. Просто знать, что они где-то есть. Даже если не рядом. Даже если не со мной. Это глупо, но я и правда вам всем в этом завидую. Даже тебе, Беверли. Марш медленно начинает хлопать, прикусывая губу. Круг присоединяется к ней. Некоторое время они сидят в молчании, и трое оставшихся ребят бегают взглядом друг по другу, пытаясь телепатически решить, кто откроется следующим. Эдди не выдерживает и начинает. – Мама подсыпает мне таблетки в апельсиновый сок. Я вижу это. Я это знаю. Я не слепой, – Каспбрак резким движением вытаскивает из сумки ингалятор и вдыхает два раза, широко открывая глаза. После он всё-таки продолжает, – но от них мне становится спокойнее. Я знаю, что она травит меня. Но пока это работает, пока я могу крепко спать... Я ей не препятствую. Иногда я злюсь на себя за это. Я думаю, это вредит моему здоровью. Но я просто... Я не могу перестать. Возможно, у меня уже выработалась зависимость. А мне плевать. Эдди начинает нервно дёргать коленкой. Уилл полуоборачивается к нему и похлопывает мальчика по плечу. Тот кисло улыбается в ответ. Тихие аплодисменты эхом разлетаются от стен замкнутого маленького пространства. – Стэнли, твоя очередь, – тихо настаивает Эдди. Урис согласно кивает, подбирая слова. Уилл счастлив от того, что все негласно решили оставить его напоследок. Они всегда относились к нему с особым трепетом, ведь он совсем ещё ребёнок. Конечно, они все ещё дети, но Уилл только окончил шестой класс. – Я плохой еврей, – признается Стэнли, – когда в синагоге все сосредоточенно читают молитвы... Я считаю трещины на стенах. Точки на полу. Пересчитываю пришедших. Конечно, так, чтобы никто не заметил. Потому что если я окунусь в молитву... Как будто порядок растворится. Ему на замену придёт хаос. Меня захлестнет. И это будет хуже, чем просто быть плохим евреем. Это будет значить, что порядка нет вообще, – он заканчивает негромко, стыдливо. Он никому об этом не говорил. Как и все они. По комнате разлетаются поддерживающие хлопки, и всё внимание устремляется на единственного оставшегося мальчика. Уилл напрягается ещё сильнее и чувствует привкус крови во рту. Кажется, пока все говорили, он зубами разодрал себе щёку. Байерс сжимает руки в кулаки, болезненно упираясь в ладони отросшими ногтями, и кидает секундный взгляд на Ричи возле себя. Тозиер хмурит брови в ответ и смотрит с небольшим страхом. Уилл точно знает, что это значит. Ведь Ричи соврал первым. А это значит, что Уиллу нужно просто притвориться и сделать то же самое. Пусть это нечестно по отношению к остальным, и он бы рассказал им, но... Это не только его маленький грязный секрет. Он общий. Пусть он и разрывает Уилла на части. Но Байерсу приходится открыть рот. – Я... Я... Эм, – он отводит взгляд в пол и рассматривает грязную картонку под ногами, едва освещенную керосиновой лампой. Пытается собраться с мыслями, чтобы они не ускользнули из головы, – я чувствую себя чужим среди вас. Я чувствую, будто отличаюсь. Иногда – будто мы незнакомцы. Я стараюсь быть незаметным. Хотя на самом деле я очень хочу, чтобы меня заметили, – в его высоком голосе прорезается резкая хрипотца на последнем слове, и он прочищает горло, продолжая пялиться в пол, – вы все – мои друзья. И вы поддерживаете меня. Вы защищаете меня, даже когда вас самих обижают. И я вами дорожу. Но иногда я чувствую себя чужаком, который врет вам в лицо и не краснеет, будто слова не имеют значения. И мне стыдно это ощущать. Билл застывает. Уилл всегда выглядел так, будто нуждался в опеке – такой тихий, скромный мальчик с редкой, но яркой улыбкой, и после потери Джорджи желание успокоить Байерса, ласково обнять его худощавое детское тело, сказать, что всё будет хорошо, обострилось. Но это не его брат. Это просто самый младший мальчик в их компании. И Билл виновато смахивает упавшие на глаза волосы, не способный сделать шаг вперёд и как-то поддержать. Уилл поднимает глаза. Первым делом его взгляд скользит по тускло освещенному лицу Тозиера. Тот едва заметно кивает в знак одобрения. Хотя это не было полуправдой. Это было чистым откровением, пусть и слегка иносказательным. Круг хлопает ему более гулко, чем другим, и одновременно, потому что он последний. Беверли мягко улыбается: – Спасибо, ребята. Что были честны, – у Ричи дёргается бровь, – и что никто никого не осудил. Это было ценно. Я вас не забуду, – девушка поднимается со стула, за руку утаскивая за собой Билла, и притягивает Бена, а тот хватает Майка, и весь круг поднимается для того, чтобы схватиться друг другу за плечи и вздохнуть с облегчением. Каждому стало немного свободнее дышать без скрытых тайн, даже если их было трудно произнести вслух. Байерс неловко вздрагивает, когда рука Ричи проводит по задней стороне его шеи, к противоположному плечу, и почти испуганно поворачивает голову к парню. Тозиер задумчиво кусает нижнюю губу, расфокусировано смотря куда-то перед собой сквозь стекла очков. Уилл опускает голову. Общие объятия заканчиваются. Уже поздно, поэтому дети потихоньку вылезают из убежища по шаткой лестнице к своим оставленным снаружи велосипедам. Байерс вылезает последним, после Ричи, перед уходом туша лампу, и слепо пробирается к выходу, который едва освещен лунным светом. Наощупь находит железные балки, ощутимо похолодевшие от вечерних сумерек, и медленно поднимается, а его нога в маленьком ботиночке почти соскальзывает. Сразу появляется тёплая бледная ладонь и подхватывает его за локоть, как будто вес тощего Уилла сможет выдержать такой же тощий Тозиер. В любом случае, это помогает, равновесие восстанавливается, и мальчик успешно вылезает, сразу отряхивая одежду от осыпавшихся с потолка пыли и земли. Половина компании уже подняла свои велосипеды и поехала, по двое на одном из-за нехватки, – силуэты виднеются не очень далеко, но на достаточно ощутимом расстоянии, – так что Ричи, Уилл, Эдди и Стэнли остаются вчетвером. Каспбрак, как и остальные, поднимает свой велосипед, но перед отъездом решает всё-таки бросить утверждение: – Вагина моей мамы не пахнет шоколадом. Ричи ухмыляется. – Да, она пахнет вагиной. Эдди недовольно фыркает, Стэнли залезает на его багажник и мальчики спешно, немного несуразно и под крики Уриса "не урони меня!" отъезжают. Ричи и Уилл остаются наедине, не касаясь своих велосипедов, и смотрят, как их друзья удаляются, пока не исчезают из вида. Как только это происходит, Уилл шумно выдыхает и разворачивается к Тозиеру всем телом. Он чувствует, будто задыхается, хотя лёгкие работают исправно. Но это ощущение в груди, под рёбрами, запрятанное где-то очень глубоко, покалывает, как иголкой, и заставляет сердце дрожать, а горло сжиматься. Поначалу он ничего не говорит, только многозначительно пялится, пытаясь прийти в чувства. Но слова всё-таки поднимаются вверх по горлу, к языку – ощущается как тошнота. – Значит, я твой маленький грязный секрет, о которому никому нельзя знать? – в его голосе читается лёгкое возмущение, но больше изнеможённость. Врать и притворяться так долго – а шесть месяцев в его маленькой жизни это весьма немаленький срок – это тяжёлый труд, к которому совсем не хочется привыкать. – Это так, – Ричи пытается беззаботно улыбнуться и делает большой шаг вперёд, почти касаясь своим носом чужого. – Всё, что я пытался скрыть, разъедает меня изнутри, – тихо отвечает Уилл, и его голос начинает слегка подрагивать от того, как тело медленно расслабляется. – Наша жизнь такая хрупкая, что это лучший способ выжить, – голос Тозиера вдруг становится серьёзнее, и он с лёгким беспокойством кладёт руку на щёку Уилла, поглаживая её большим пальцем, – мой маленький грязный секрет, кто должен его знать? – Никто, – мямлит Байерс. – Э-эй, посмотри на меня, – Ричи нервно облизывает потрескавшиеся губы и с небольшим усилием поднимает лицо мальчика за подбородок. Уилл нехотя смотрит ему в глаза с обидой, – что такое? – Я не хочу, чтобы это было секретом. Хотя бы для друзей, – лицо Уилла наконец обессиленно разглаживается. Ричи коротко, совсем невинно целует его и притягивает ближе к себе, утыкаясь носом в каштановые густые волосы, – когда ты соврал им, ты поступил неправильно. – Я не знаю, – шепчет Ричи. – Они бы поняли. И не стали бы осуждать. – Возможно. А может быть и нет. – Но они ведь сами рассказали самые личные... – Это лично, а не смертельно опасно, – перебивает Тозиер, – это смущающе. Стыдно. Неловко. Но это не может их убить. Уилл вздрагивает. "Смертельно опасно". "Убить". Пеннивайз тоже казался иллюзией, но действительно мог лишить их жизни. Как он поступил с Джорджи и остальными детьми. Он был реален. Но младший всё равно упорствует: – Ты меня стыдишься? – вопрос очень конкретный, и Ричи приходится отстраниться, чтобы заглянуть мальчику в глаза и убедиться, что там не появились слёзы. Глаза Уилла на мокром месте. Тозиер чувствует себя ужасно виноватым. – Что? Конечно же нет. – А мне кажется, что стыдишься. Я бы хотел быть девочкой, тогда всё было бы гораздо проще, – всхлип. Ричи снова прижимает его к себе, очень крепко, и начинает беспорядочно поглаживать по волосам. – Извини. Я запаниковал. Я не могу представить, как сказать это вслух. – Я мог бы сказать это вслух, – голос Уилла раздаётся приглушенно, потому что он утыкается в чужое худое плечо, – можно я расскажу хотя бы Беверли? Завтра. Она же вот-вот уедет. И она никому не расскажет. Она прекрасная подруга. Воцаряется тишина, прерываемая лишь слабыми потоками ветра и едва шумящими поодаль деревьями, которые уже начинают отцветать. Луна прячется за густыми облаками, погружая всё во мрак. Ричи, продолжающий обнимать мальчика так, будто тот может выскользнуть из его пальцев и раствориться в воздухе, громко сглатывает. – Она может рассказать Биллу. Они близки. Уилл чувствует холодок, пробегающий по позвоночнику. Билл всегда смотрит на него с сочувствием, какой-то братской нежностью. Нельзя допустить, чтобы его лицо искажалось в отвращении. Но, немного подумав, он уверенно говорит: – Она не расскажет никому. Она поймёт, что это важно. Она не глупая. Ричи хмурится. Уилл младше него на год, и, как ему кажется, не очень понимает, что это делается для безопасности в первую очередь. А не потому, что Тозиеру безумно это всё нравится. Он это ненавидит. – Я... Я думаю, мы... – невнятно говорит он, обдавая ухо Уилла своим горячим дыханием, – наверное, мы могли бы сказать ей это вместе. Если ты уверен, что она поймёт нас и сохранит нашу тайну. Уилл шмыгает носом. На самом деле, он не уверен, что она поймёт их. Но она умеет хранить секреты. Байерс отстраняется и кивает несколько раз с грустной улыбкой. Ричи с трепетом ещё раз проводит рукой по его щеке, а после на несколько секунд по-детски сплетает их пальцы. – Хорошо. Тогда завтра. Они поднимают пыльные велосипеды и отъезжают от убежища. Уиллу кажется, что дорога до дома занимает целую вечность, а ноги ужасно слабеют несмотря на то, что эта нагрузка привычна и регулярна. Когда они подъезжают к дому Байерса, то спешиваются: Уилл – чтобы зайти, Ричи – чтобы проводить, потому что его дом чуть дальше. – Подождёшь меня тут пять минут? – вдруг выпаливает Уилл. – Да, конечно, – Тозиер нервно поправляет очки и аккуратно кладёт велосипед возле крыльца. Уилл выходит через минуту, немного раскрасневшийся и запыхавшийся. – Ты... Не хочешь ко мне на ночёвку?.. Я спросил у мамы, она не против... Ричи устало расплывается в улыбке и подходит к мальчику, чтобы говорить тише. – Уилл, ты же понимаешь, что это не моя прихоть? – Что ты имеешь ввиду? – но Уилл знает, что он имеет ввиду. Может, ему и двенадцать, но он не совсем дурак. – То, что... Я просто не хочу, чтобы нас задирали ещё сильнее. Они могут порезать нас, если узнают. Буквально. Убить, – последнее слово Ричи говорит очень внятно, акцентируя на нем внимание. Он необычайно серьёзен. За вечер он произнёс это уже дважды. – Хорошо. Никто не узнает. Не будем говорить Беверли. Никому не будем. Поклянемся на мизинчиках? – Уилл наивно протягивает мальчику мизинец. – Нет, мы не будем клясться на мизинчиках, – Тозиер качает головой, – это важная клятва, нерушимая. Но, может, когда-нибудь всё изменится. Если это случится, я бы хотел её нарушить. – Ты бы хотел рассказать?.. – удивляется Уилл, и его огромные зелёные глаза кажутся ещё больше, чем обычно. – Я на это надеюсь. А пока, на время – грязный маленький секретик. – Грязный маленький секретик, – согласно повторяет за ним мальчик.